— Могу я понаблюдать за работой своей гениальной девушки?

Деловитость на лице Лили на секунду уступила место смущению.

— Конечно же. Заходи.

* * *

Сотрудники техотдела сразу откликнулись на просьбу Озеркина помочь в расследовании, и уже через час Глеб и Павел читали восстановленные публикации давно удаленного аккаунта fialki_mojrua, на который когда‐то был подписан десяток пользователей «ЖЖ».

— Странная транслитерация для ника, — заметил Банин. — Сильно сомневаюсь, что пользователь fialki_mojrua на портале тоже был.

— Это языковая игра. Аффтар намекает нам, что знаком с самой известной новеллой Андре Моруа и его одноименным сборником. Но также намекает, что принадлежит к тройке древнегреческих богинь судьбы мойр.

— Что буквально означает «часть», «доля», то есть участь, которую мы получаем при рождении. Интересно, — спросил Павел, — с кем из мойр этот fialki_mojrua себя ассоциирует?

— Судя по тому, что вынес из‐под замка скандальный пост «Отроков во вселенной» о наказании Чокер, блогер мнит себя Атропос, или Атропой, или Айсой, — Глеб посмотрел на стоящее в рамке у компьютера фото Лизы, — богиней судьбы, перерезающей ее нить.

— Греки персонифицировали в ней неотвратимость и неумолимость смерти. fialki_mojrua, похоже, считает, что тоже предопределил исход по крайней мере одной судьбы.

— Или семи. — Глеб открыл пост, обличающий насилие над женщинами, в котором участвовал один из авторов аккаунта «Отроки во вселенной». — Это самая ранняя публикация о наказании Чокер. То есть вынос информации из подзамочной публикации «Отроков» был именно тут.

— Пост стал вирусным, и информация о том, что студенты психфака СГУ давно вышли из позиции наблюдателей и примкнули к экстремистам, дошла до деканата и научного руководителя, — продолжил Павел.

— В итоге академичных блогеров поперли с кафедры.

— Туда им и дорога.

— Но что, если так думал не кто‐то со стороны, а один из них? — задумчиво сказал Глеб.

Павел недоуменно заморгал, уставившись на друга:

— Переведи. В смысле обоснуй.

— Понимаешь, у древних греков мойры, с одной стороны, сестры и союзницы эриний, богинь мести и кары, смерти.

— Так.

— С другой стороны, они дочери богини правосудия Фемиды, то есть противостоят хаосу, являются хранительницами логики и порядка. Не случайно Зевс, как верховный создатель порядка, также называется «Мойрагет».

— То есть ты считаешь, — медленно сказал Банин, — что, как только «Отроки во вселенной» вовлеклись в преступление, перешли на темную сторону и примкнули к хаосу, некто внутри группы решился на саботаж? И запорол собственную научную карьеру?

— Ну да, — пожал плечами Глеб. — Особенно если делать ее никогда не хотел.

* * *

Золотые ягоды застыли в янтарном сиропе, разлитом по похожим на хрустальные сундучки розеткам. Едва отдышавшийся после жара духовки лимонник источал аромат, который сплетался в носу с запахом свежезаваренного белого чая с земляникой. Абрикосы в простой дачной миске были похожи на детские щеки, которых касалось полуденное солнце из раскрытого настежь окна. Драгоценнее рубинов сверкал домашний вишневый мармелад.

— Итак, — Любовь Евгеньевна Озеркина сделала глоток чая, — чего вы хотите от моей весьма нескромной персоны, мсье Гуров? — Ее голос звучал уверенно. За светским лоском в нем слышались крестьянская безжалостность и сила. — Грехи моего прошлого всем известны. Спасибо сыну. Но его девочку — она, кажется, какая‐то айтишница? — я не трогала. Он взрослый мужчина. Его личная жизнь мне неинтересна. Как говорится, — она расслабилась в кресле, положив ногу на ногу, — not guilty.

Гуров положил на стол упакованную в пластик записку с дизайнерского платья.

— А по‐моему, вы как раз активно искали пути к сближению с Лизой.

Озеркина пожала плечами:

— Бросьте! Просто жест вежливости богатой потенциальной свекрови. Мне бы в свое время так! А то, знаете, бродишь юной вдоль витрин всех этих брендов с настроением «Хороша я, хороша, да плохо одета. Никто замуж не берет девицу за это. Пойду с горя в монастырь, Богу помолюся. Пред иконою святой слезами зальюся», — меланхолично процитировала она строчки народной песни. — А потом становишься старой и можешь купить это все себе, но вся роскошь так комично или уродливо смотрится, что уже не нужно.

— В записке указана более нетривиальная мотивация, — покачал головой Гуров. — Позвольте, прочту? — Сыщик не дождался ответа. — «Дорогая Лиза! Мы незнакомы, но ты наверняка слышала от Глеба, что я монстр. Мой слабохарактерный сын, как всегда, ошибается…»

Он вопросительно посмотрел на Любовь Евгеньевну, не закончив чтения.

— Вы говорили, что вам неинтересна жизнь сына, но даже в таком коротком тексте даете ему оценку.

— Я говорила, что мне неинтересно, с кем спит Глеб. Но не сам Глеб.

— Кто‐то еще знал о подаренном вами платье?

— Нет.

— В день похорон Колтовой вы посылали курьера с букетом кустовых роз ему в тон?

— Нет.

— Такие цветы приносили от вас на кладбище, напугав беременную подругу Лизы, на следующий день?

— Нет! Да о чем, в конце концов, речь?! — вспыхнула Озерова.

— О том, что кто‐то выкрал ваше платье из похоронного агентства, где одевали Лизу. И дважды принес ей совпадающие по цвету с этим нарядом цветы.

— Так, может, это все и есть одно большое совпадение? — Под оценивающим взглядом Гурова она помрачнела. — Мало ли… Не знаю, сможете ли вы меня понять, Лев Иванович. Хотя, впрочем, мне это и не нужно. Но одно дело — не нуждаться ни в чьем одобрении, и другое — не нуждаться в других. Деньги позволяют мне не вспоминать, что тюрьма сделала с моим телом, каждый день. Но я знаю, что мое время уходит. Во второй половине жизни, — она слегка наклонила голову, — печально быть матерью, которая утратила всякую связь с детьми. Моя дочь в могиле, а я, как христианка, отрицаю спиритизм, — она выпрямилась, — что не отрицает моей, видит Бог, готовности вечно вымаливать у своей малышки прощение. Хоть перед хрустальным шаром. Хоть за доской Куинджи. Хоть на «Битве экстрасенсов». Хоть за полным взявшихся за руки идиотов столом. — Озерова поискала глазами виски, но взялась за тонкую ручку чашки чая. — Увы, никакой медиум не заставит меня скрыться от осознания, что моя подлинная плоть и кровь истлела в гробу, а предательское тело, пустая оболочка, когда‐то выносившая и отдавшая миру это живое существо, печатает сказки для чужих детей. Посторонних. — Она схватилась за виски. — Других.

— У вас еще есть сын, — тихо сказал Гуров.

— Сколько у вас детей, Лев Иванович?

— Мне не довелось стать отцом.

— В чем‐то я вам завидую. Вы не узнаете, что даже мертвый ребенок милосерднее того, который тебя и после смерти будет ненавидеть.

Она подняла лицо, и оно показалось Гурову восковым и застывшим, как маска в Музее мадам Тюссо, несмотря на объятия мягкого полуденного свечения солнца, которое бывает только в разгар лета.

— Искру я сломала своей нарциссической давильней. Не удивляйтесь. — Она перехватила его слегка удивленный взгляд. — Мужу актрисы ли не знать, что все творческие люди — нарциссы?

— Наблюдения за окружением супруги, — осторожно сказал Гуров, — скорее навели меня на мысль, что в нем много истериков и истероидов.

— Выбор увидеть в эти людях прежде всего досадную привычку потакать своим эмоциям и интенцию «посмотри на меня», — понимающе кивнула Озеркина, — весьма благороден с вашей стороны.

— Как вы обращались с дочерью?

— Каждый день критиковала ее, сравнивала с подружками. Имя дочерям маминой подруги, — она усмехнулась, — в нашем случае — легион. Меня забавляло вкладывать в сотню диалогов одно и то же послание: «Ты все равно ничего не стоишь, потому что недотягиваешь до меня. Позоришь одним своим видом. Исчезни с лица земли. Не живи». И, будь проклят писательский дар с его встроенной силой убеждения, она мне поверила! Однажды Искорка увидела в себе то, в чем убеждала я: тотальную никчемность. Погибла сначала внутренне и стала ходить по нашей большой квартире на Кутузовском бледной тенью. А потом лишила себя жизни здесь, за ручьем в церковном саду. Будто вода язычески отчеркивала ее от Бога, ведь церковь отказывает в отпевании самоубийцам. Вы же знаете выражение из сказок «Горячий камень»?

— Могилы самоубийц?

— Да. Древним русичам разрешалось приходить на них редко. И в те дни, когда матери и жены наконец обнимали камни, могильные плиты раскалялись от накопленных слез. — Озеркина провела руками по щекам, будто стирая влагу. — Мой сын Глеб, которого вы изволили упомянуть, так меня ненавидит, что даже не считает святотатством поступок Искры. Он рассматривает ее добровольный уход из жизни как очередное проявление беспрекословного подчинения материнской воле. С ним, впрочем, солидарен батюшка Хрисанф. Крестный отец моих детей, между прочим. Он уже тогда здесь служил.

— И жил в доме по соседству?

— Да. В селе его любят. Вы не возражаете, — она кивнула на окно, — если я отлучусь? — Гуров увидел, как через маленькую калитку в заборе между участком Озеркиной и церковью вошла полноватая круглолицая женщина в просторном васильковом сарафане до пят и голубой газовой косынке, из‐под которой выбилась выгоревшая до цвета льна подернутая сединой прядь. Гостья вела за руки мальчика и девочку лет восьми.

— Это матушка Валентина. У священника многодетная семья, и жена иногда заходит за сладостями для них. Ольга наверняка оставила пакет, — Любовь Евгеньевна смущенно улыбнулась, — полный мармелада, домашнего печенья, яблочной пастилы.

Она легко поднялась и вышла в кухню. Вскоре Гуров увидел ее на улице с большими пакетами, в которые дети постеснялись заглянуть. «Какие воспитанные!» — подумал Гуров. Где‐то в глубине дома лениво забили часы.

* * *

Олег Назаров с интересом наблюдал за близнецами Береговыми. Каждая из сестер неотступно кружила над аккуратно сложенными останками Грецева и Рюмина, будто танцуя с приглянувшимся костяным кавалером на загробном балу.

— У Радомира Ярополковича Грецева, — наговаривала в диктофон на телефоне Лиля, — сильно раздроблены пояс и свободная часть нижней конечности. Видны следы симметричных порезов тазовых костей, бедер и голеней. Наибольшее количество травм локализовано в области подвздошной, седалищной и лобковой костей. Бедренная кость и надколенник пострадали в значительно меньшей степени.

— Он действительно скончался от ударов винта по ногам? — Назаров встал рядом с ней.

— Точнее, — кивнула Лиля, — у него есть травмы, подтверждающие официальную версию событий. Грецеву перемолотило ноги винтом лодочного мотора. Другой вопрос: кто и зачем его включил?

— Здесь, — вступила в разговор Леля, — схожая история. У Ивана Константиновича Рюмина сильно раздроблены грудная клетка и свободная часть верхней конечности. Видны следы симметричных порезов в области ребер, грудины и правого плеча. Наибольшее количество травм локализовано в области плечевой кости и предплечья. Локтевая и лучевая кости пострадали в значительно меньшей степени.

— То есть?

— То есть создается впечатление, что он бросился на помощь другу, попытался оттолкнуть от него мотор и повредил руку, плечо и грудь.

— А почему сначала не выключить прибор?

— В стрессе люди часто действуют алогично, — пожала плечами Леля. — Но хороший вопрос.

— Думаю, ответ практически написан у него на ноге. — Лиля указала на заднюю часть малоберцовой кости Грецева. — Здесь колотая рана, полученная в тот же день. Нанесена острым предметом. Вероятно, ножом.

— То есть кто‐то, — Олег впервые почувствовал воодушевление от происходящего, — подплыл к свесившему с лодки ноги Грецеву, которого разморило на носу лодки, пока приятель чинил мотор?

Лиля победно улыбнулась:

— Вроде того.

— Значит, — Олег показал на телефоне фото «Казанки-М», — Грецев испытывает резкую боль, убийца стаскивает его в воду, включает мотор, калеча не успевшего среагировать Грецева…

— Рюмин не мог помочь ему, потому что, похоже, получил удар тупым предметом по голове, возможно веслом, — Леля показала след на черепе. — Это не повлекло перелом черепа, кровоизлияние и смещение мозга, то есть смерть. Но лишило его сознания, когда убийца подтащил его к работающему мотору.

— Думаю, он подтолкнул лодку к иве. И под ее ветвями да под шум воды по очереди держал этих двоих перед мотором, пока окончательно не искалечил.

— Да уж! — почесал затылок Олег.

— Вот это навыки! — восхищенно прошептала Леля.

Лиля изобразила пальцовку «воинов ночи»:

— Просто ниндзя!

— Куда уж нам с Юдиным до него? Воин‐тень хренов… — проворчал Олег.

* * *

— С богом! — сказал Банин и отправил сообщение в «Фейсбук»:

«— О Женни, останьтесь!

За обедом Женни Сорбье была ослепительна. Она обрушила на гостей неистощимый поток всевозможных историй и анекдотов, которые рассказывала с подлинно актерским мастерством и вдохновением прирожденного писателя. Гостям Леона Лорана — очарованным, восхищенным и покоренным — время, проведенное в ее обществе, показалось одним волшебным мгновением.

— Нет, уже почти четыре часа, а ведь сегодня среда… Вы же знаете, Леон, в этот день я всегда отношу фиалки моему другу…»

Как только адресат прочел начало новеллы Андре Моруа «Фиалки по средам», он начал видеовызов. Следователи приняли звонок.

— Дина Яковлевна, — Банин показал личное удостоверение, — мы хотим поговорить с вами о ваших публикациях, выходивших в среду в «Отроках во вселенной».

— Хорошо, — покорно сказала она.

Глеб подумал, что в этом голосе до сих пор слышится умненькая вчерашняя школьница из Саратова. Про таких всегда говорят «хорошая девочка из хорошей семьи».

Невысокая, миниатюрная, даже хрупкая, она и сейчас казалась младше своих лет. Черты ее узкого лица были крупными, брови широкими, глаза карими. Даже в грусти она улыбалась тем, кого встречала, широко и приветливо, как было принято в ее очень дружной и щедрой семье.