Повесив трубку, Павел подошел к письменному столу Папки, на котором стоял ее включенный ноутбук.

— Могла она найти все по «Отрокам во вселенной» быстрее тебя? — спросил его Гуров.

— Наверняка.

— Если она знала, что информация может привести меня к убийце после ее смерти, — сокрушенно сказал Глеб, — в любом случае она виртуозно скрыла малейшие следы поиска.

— Значит, — Гуров пододвинул компьютер к себе и поставил курсор в поисковик, — могло остаться, что она сочла максимально далеким от дела Соляйникова. Безобидным.

— Но здесь только, — глаза Глеба округлились, — запрос на бесплатное прочтение новеллы французского писателя Андре Моруа.

Гуров уже знал какой:

— «Фиалки по средам». Ты не возражаешь, если я съезжу к твоей матери сам, Озеркин?

* * *

Любовь Евгеньевна Озеркина приняла Гурова в доме. Угрюмая помощница по хозяйству проводила Гурова в кабинет за столовой, где Озеркина печатала, мерно налегая на видавшую виды клавиатуру компьютера. Крючковатые пальцы клацали по блеклым кнопкам.

Ее крепкую шею обвивала ханжеская нить жемчуга. Мощные плечи обтягивал нежно‐голубой джемпер с короткими рукавами и круглым вырезом. Низкий бокал с виски стоял почти нетронутым на антикварном письменном столе. «Только дуб. Только глубокого каштанового оттенка», — усмехнулся про себя Гуров. Это была не первая писательская дача, обставленная как контейнер аристократического духа, где ему приходилось бывать и чувствовать фальшь по долгу службы.

Например, в восьмидесятые годы его команда ломала дверь в стиле модерн переделкинской дачи знаменитого поэта‐песенника Копыточкина, чтобы обнаружить за несокрушимым булгаковским обеденным столом мумифицированный труп владельца. А в начале девяностых сыщику довелось входить в состав следственной группы, отправленной в пасторальные Ватутинки, где на веранде с плетеной мебелью мерно раскачивался сценарист кинокартины, в которой когда‐то снималась мать жены Гурова Марии. Прямо на фоне неподвижной речки из чистого серебра.

По иронии судьбы, у кого‐то из соседей как раз играли «Подмосковные вечера». Советская песня струилась по реке, на берегу которой сидели безмятежные рыбаки. Интересно, была ли такая идиллия, когда юный Глеб Озеркин обнаружил доведенную матерью до самоубийства сестру?

В одном Гуров был уверен: на лице Любови Евгеньевны в тот день ни один мускул не дрогнул. Трепет таких возвышенных душ не является миру в поступках, целиком и полностью воплощаясь в хорошо оплаченных издательствами словах.

Озеркина продолжала печатать, а Гуров смотрел на ее отражение во встроенной витрине шкафа а‐ля неоренессанс. По‐крестьянски мясистое, будто вырубленное лицо с крепким носом, глубоко посаженными золотисто‐карими глазами под выразительно приподнятыми бровями. Набирая текст, она бубнила слова небольшим, но чувственно пухлым ртом. Загорелые руки не знали дряблости. Что ж, дорогой фитнес‐клуб, привычка к церковному послушанию и усердная массажистка творят чудеса даже с бывшими сидельцами.

Увидев за своим отражением Гурова, Озеркина довольно улыбнулась. Очевидно, визит полковника был ожидаем и желанен ей. К тому же если Гуров что по‐настоящему и понял об обитателях писательских дач, так это что их владельцы обожали нравиться. Особенно тем, кто способен пробить лед, который они наслоили над наполнившей их бассейны мутной водой.

— Полковник! — Она светски сухо улыбнулась. — В узких кругах мест не столь отдаленных вы невероятно знамениты.

— Согласно статистике, которую с удовольствием ведет мое ведомство, эти узкие круги весьма широки.

— Но уже, чем вам хотелось бы?

— Безусловно, Любовь Евгеньевна.

— Что ж! Меня вы туда больше не посадите. Так что давайте сразу начнем с главного — моего крепкого алиби на время гибели несостоявшейся невестки.

— Елена Леонардовна Супрун сумела убедить вас, что составить его необходимо, — уверенно предположил Гуров.

— С Еленой Леонардовной мы давно просто дружим.

— Поэтому она бескорыстно помчалась вызволять вашего сына из кабинета Брадвина? — сделал вид, что удивился, полковник.

— Она порядочный человек, который не терпит полицейский произвол. И почему бы ей не помочь сыну хорошей подруги?

— Хорошей? — переспросил Гуров.

Озеркина приветливо улыбнулась:

— Как друг.

Она подняла свой бокал, как викинг:

— Вижу, вы настроены поговорить. Может, выпьем?

— Предпочту крепкий чай.

— Слуги государевы так консервативны, — констатировала Озеркина. — Угощу вас вареньем из желтой малины, которая растет в глубине моего сада. Ольга делает его бесподобно!

— Не откажусь. — Гуров занял место в глубоком кресле с лиловыми цветами.

— Оленька! — Озеркина сделала знак вошедшей женщине. — Как всегда.

«Люди этого круга скорее умрут, чем откажутся от уверенности, что их уровень жизни вечен», — с издевкой подумал Гуров.

— Итак. — Озеркина повернулась к нему. — Можете смело приступать к допросу с пристрастием, полковник. Кроме рецепта лучшего в мире варенья, я все скажу.

— В вашем доме есть все для семейного уюта. Кроме семьи.

Озеркина делано вздохнула:

— Прошу вас, полковник! Давайте оставим эти ментовские подколки. — Она ядовито улыбнулась. — Я не владела собой. Схоронила дочь. Мой сын меня ненавидит (это, кстати, более или менее как у всех). Но я понесла наказание перед законом, по‐прежнему популярна как писатель для детей, — она махнула рукой в сторону рядов ярких изданий в резном шкафу, — помогаю церкви, черт возьми! Словом, я богата и полна сил. Постороннему человеку не вывести меня из себя скользкими замечаниями о том, как фальшив мой мир.

— А родному?

Она жадно глотнула виски:

— Да нет таких!

Ее рука бесцельно щелкнула выключателем булгаковского желтого абажура. «Как предсказуемо», — глядя на него, подумал Гуров.

— В общем, не переоценивайте себя, дорогой полковник. Я не открою вам большую ложь только потому, что вы пару раз потрепали мне перья, поймав на малой.

— Тогда давайте сразу перейдем к подробному обсуждению большой лжи?

— Так самонадеянно, что я почти согласилась. — Она закинула ногу на ногу. — Но Ольга уже несет нам чай с вареньем, которое я так расхвалила. Давайте насладимся совершенством без суеты.

* * *

— Господи, я снова здесь! Ну, за что ты так со мной? — всхлипнул Олег Назаров, обводя взглядом окружившие его мутный чан с заспиртованной головой преступника, казненного больше ста лет назад, досочку с полуистлевшими сиамскими близнецами, рядок скелетов, уютно усевшихся на крышках медицинских шкафов, пожелтевшие черепа в сморщенной коже и колбы с обугленными останками погорельцев. Почетное место занимала кокарда с фуражки генерала, убитого молнией на плацу в грозу. В сей трагический момент генерал был как раз занят тем, что читал перед взводом солдат лекцию о том, как опасно находиться на плацу в грозу. На кафедре судебной медицины имени профессора Райского в Саратовском государственном медицинском университете имени В. И. Разумовского уверенно царила вечность и настроение memento mortis.

Иногда Олегу казалось, что именно оно заставляет Лилю, ее сестру, их учителей и коллег действовать быстро. Все они жили так же смело, как отделяли кожу и мышцы, кололи кости, разрезали органы и хрящи, пилили черепа, извлекали головной мозг. Человеческое тело было для них подобно глиняному горшку, на котором они высекали прямые горизонтальные и вертикальные линии, отделяя, подобно Богу, поверхность земли от бушевавших над ней дождей и гроз. Сплетали из монотонных волнистых линий артерии жизни — реки, моря и озера. Испещряли кругами, крестами и зигзагами, следуя за ходом разрушающего времени и вечного солнца. Покрывали меандровыми линиями, чтобы показать непостоянство жизни, ее трагический, давящий излом.

Пока Лиля и Леля сосредоточенно работали в комнате с непомерно большим столом, склонившись над разложенными их помощниками костями Ивана Рюмина и Радомира Грецева, Олег думал о Папке. О том, что кто‐то так же бесстрастно смотрел на ее тело, регистрируя следы, выдающие породу оставившего их зверя.

В отличие от Береговых, Банина, Озеркина и более опытного Юдина он никогда не отметал возможность посмотреть на случившееся глазами жертвы. Разложить modus operandi преступника с позиции «что со мной делают». Этот метод, как смертоносный вихрь, приносил в его жизнь ночные кошмары, погружал в пучину отчаяния, бессилия и беспомощности. Ему, как до школы, снились страшные сны о мохнатых монстрах, проникающих в темный трехэтажный дом его детства. И он часто встречал рассвет на балконе, кутаясь от панических атак и холода под теплым пледом с ярмарки на Театральной площади и даже укрываясь им с головой.

Сейчас, когда ожидание казалось бесконечным, Олег вспомнил день в середине мая, когда работа опять свела его с Лизой.

Он вошел в кабинет техотдела, где она рисовала карту жестоких грабежей, и почти уперся в детективную доску с фотографиями избитых до комы школьников. Паническая атака пришла так же быстро, как первый раз, в шесть лет.

В то лето матери предстояла серьезная операция на колене, и его с тринадцатилетним братом отправили в деревню к родне. Вечером за сельским клубом Колю избили до полусмерти, пока рвавшегося на помощь Олега держала такая же, как он, шпана, толпой.

Потом ему пришлось провести ночь и день с братом в больнице. Он едва дышал от стыда и страха перед приездом родителей. Представлял, как в палату войдет заплаканная мама на костылях и скажет, что он не дал ей выздороветь и Колю не защитил.

Но в палату, ближе к ночи, вошел отец, бледнее медицинского халата, накинутого на плечи. Обычно отстраненный и довольно строгий, он тепло положил руку на плечо Олега:

— Мама не сможет приехать. Ее нет. Давай посидим здесь ночь. И попросим маму не забирать нашего Кольку с собой.

— Куда забирать?

— Я не знаю. — Отец обнял его. — Бывают путешествия, про которые не писал Жюль Верн.

С Олегом впервые кто‐то говорил так серьезно.

— Мне сказали, что Коля без сознания. Это значит где?

— Ну, — отец задумался, — пока спит, он с мамой, наверное…

— Я тоже хочу быть с мамой. Она меня любит.

— Я понимаю. Но, если вы с Колей уснете, я останусь один ночью. Это же один‐ночество. И поверь: я тоже тебя люблю.

Придя в себя в кабинете Папки, он услышал успокаивающий, похожий на дробь дождя по подоконнику стук клавиш.

— Пей чай — и поехали, — пробурчала она себе под нос, не поднимая от клавиатуры головы. — Я, похоже, нашла, где они живут.

— Лиза. — Он положил руку на грудь, которая казалась деревянной. — Я не могу дышать. Не поеду.

Она подъехала к низкому столику, перед которым он сидел, на своем кислотно‐синем геймерском кресле, привезя железную коробку с иллюстрацией к сказке «Иван‐царевич и серый волк». Чая в ней давно не было, но рачительные айтишники приспособили красивую шкатулку под рафинад.

— Тогда положи много сахара, от души, и пей маленькими глотками. В перерывах дыши глубже. Паническая атака до приезда группы захвата сдастся.

Лиза подмигнула и достала из кожаного рюкзака для ноутбука пакет шоколадных конфет «Мишка на Севере».

— Поступи по‐взрослому. Заешь стресс.

Олег благодарно кивнул и обвел глазами пустой кабинет.

— Слушай, почему никто не видел моего нравственного падения?

— Во‐первых, всем на тебя пофиг.

— Спасибо!

— Во‐вторых, всем на всех пофиг.

— А все‐таки?

— Коллеги ушли в суши‐бар отмечать день рождения девушки, которая занимается кражей личных данных.

— Слава богу!

— Ты реально радуешься, что у меня нет друзей?

— А коллектив точно тебя не принимает? — уточнил Олег, почувствовав себя чуть лучше.

— Ну, просто коллектив молодой и дружный, а я нет. И потом, они смотрят на меня как на Тьюринга.

— Гения математики? Создателя первого компьютера? И ты недовольна? Начинаю их понимать…

— Нет. Они смотрят на меня как на человека, от которого в ответ на вопрос, голоден ли он, приятно услышать «нет».

— Может, стоит запомнить их имена, а не айтишные навыки?

— Наш разговор мне нравился больше, когда он развивался в русле «у тебя проблема, а я тебя спасаю». Так что давай придерживаться изначального сценария, — предложила ему тогда Лиза. — Почему не расскажешь Лиле о своей проблеме?

— Чтобы моя девушка опять порекомендовала мне не завтракать тревожной массой? Спасибо, нет.

Лиза расхохоталась.

— То есть это правда смешная шутка? — тоскливо спросил Олег.

Она сочувственно посмотрела на него:

— Тебе честно? Очень!

— Я так и знал!

— Расскажи все Лиле как есть. Она поймет и найдет решение. Ее крутизна как медика. — Папка показала шоколадную конфету, знакомую обоим с детства. — Это тяжелый федеральный бренд. О том, что она творит во время работы…

— Вот именно, — не позволил ей делиться подробностями Олег. — А я у нее на вскрытии был один раз. И каждую секунду боялся, что меня накроет.

— Так сходи еще! Кроме твоей девушки там будет только ее точная копия. Все свои!

— Как‐нибудь.

— Если все тайное становится явным, то любое как‐нибудь однажды наступит.

— Лучше дай мне еще конфету.

— А вот это по‐нашему! Что мы говорим богу ЗОЖа?

— Не сегодня.

Лиза положила в рот кусок сахара:

— ЗОЖе упаси!

Вспомнив их дружный хохот в тот день, Олег с любопытством взглянул на дверь, за которой работали Береговы, и открыл переписку в «Телеграме» с Юдиным.

— Иду посмотреть, как наши девушки исследуют скелеты друзей, порубленных лодочным мотором во время рыбалки.

— Все лучше, чем этот табор. Шел бы он в небо.

— Хочешь, скажу Леле, что тебя насильно женят на дочери барона?

— Пытаются, между прочим. Я уже готов украсть коня, чтобы свалить отсюда, — ответил Юдин.

— Да ты уже мыслишь как местный! Эх, ромалэ!

— Кретин.

Олег отправил другу эмодзи с напряженной улыбкой и вошел к Береговым.