Ему было больно знать, что где‐то в Энгельсе алкоголичка и наркоманка была так увлечена общением с кругом по интересам, что избивала дочь, прикованную к ледяной за неуплату отопления батарее. Так постепенно простуда старшеклассницы Инны Аринушкиной перешла в воспаление легких. Воспаление легких спровоцировало кому. Из комы Инна вышла эпилептичкой. Как и Гуров, Юлия явно жалела ее, несмотря на полные подозрений и ревности укоры: «Вы хотите украсть у меня кусок положенной мне любви!»

Что до некогда госпожи Николь Григорьевны Туровой, Гуров даже поручил Олегу Назарову (после случая с Ангелиной Банина он беспокоить боялся) разобраться в подробностях ее тесно переплетенной с деятельностью местных правоохранительных органов судьбы.

Оказалось, Юлия в своих дневниках продралась сквозь дебри бреда и обеляющего вранья гражданки Туровой верно. Некогда миловидная дочь француза Грегори Сервье, подобно предку, приехавшему в варварский Саратов, где собирался открыть на Театральной площади салон модного белья имени супруги «Констанция Сервье». Его дальний предок приобрел в столице Поволжья соперника в лице самого путешествующего по России Александра Дюма. Ожидания Грегори Сервье были куда более скромными. Он надеялся продавать весьма грузным, на его парижский вкус, русским женщинам корсеты и на этом подзаработать.

Далее события развивались самым драматичным образом. Шевалье Сервье соблазнил одну из продавщиц своего boutique de luxe, которую его европейски хладнокровная жена с наслаждением оттаскала за волосы, и продал свой изысканный салон бизнес‐леди, которая представлялась, как ему показалось, еврейской фамилией Браффиттер.

Это было все, что появившаяся на свет восемью месяцами позже Николь знала об отце. Далее ее судьба тоже складывалась в лучших традициях мелодрам канала «Россия» под кодовым названием «ЖТС» — «Женщина тяжелой судьбы».

Благодаря молодости и красоте Никуша вышла замуж за местного бизнесмена, родила от него премилую златокудрую дочь и запила, как многие женщины в созависимых отношениях, подменяющие события собственной жизни достижениями мужа и неудовлетворенные жизнью, проведенной в домохозяйстве, фитнесе и салонах. Итогом были реабилитационные клиники классом хуже. Развод. Отобранный ребенок. Обветшавшая квартира в «сталинке». Штурм ОМОНом металлической двери в квартиру, где она заперлась с приехавшей на Новый год дочерью, отгоняя кипятком галлюцинации в виде наступающих отовсюду тараканов и чертей.

Несмотря на подробное описание Юлией различий этих судеб, от Гурова, как и от нее с течением времени, не ускользнуло общее: каждая (кроме Кокиной) жаловалась на Призрака — молодого мужчину, который, опаивая лекарствами, связывал и насиловал их.

Тогда, очевидно, Юлия отнеслась к жалобам пациенток скептически. Но потом, уже после скандала с «Отроками во вселенной», живя в Москве, узнала о схожем изнасиловании, которое закончилось убийством, и начала вести свою статистику аналогичных преступлений.

Их география охватывала областные центры Поволжья. Но наиболее активно субъект действовал в Саратове и близлежащих СНТ, до которых из города ходили рейсовые автобусы.

Почерк убийцы с годами почти не претерпел изменений. Преступник заманивал женщин в помещение (ему нравились чердаки опустевших дач, городские подвалы, полусгнившие домики заброшенных турбаз, уцелевшие палаты полуразрушенных больниц). Опаивал снотворным. Раздевал. Стягивал волосы скотчем. Связанные и одурманенные, жертвы подвергались жестокому избиению, почти не оказывая сопротивления. Затем следовало удушение.

А недавно Юлия записала в дневнике, что у нее появился недостающий кусочек пазла — рассказ одной «великой актрисы», с которой они вместе учились. Та рассказала об однокурснике, который однажды повез ее на пикник в «Волжские Дали», где опоил дурманящим веществом и изнасиловал. «Знай я это тогда, — корила себя Юлия, — я бы заметила его смертоносную, не менее страшную, чем у известных маньяков Василия Кулика и Джона Реджинальда Халлидея Кристи, тень».

* * *

— Опять не спишь? — в кухню, где сидел Гуров, вошла Мария. Он подумал, что в нежно‐голубых ночнушке и пеньюаре, с распущенными русыми волосами жена походила на русалку с печальным лицом, тонкими руками и прозрачной кожей. Сыщик невольно залюбовался ею. — Что ты тут делаешь? — Она взяла одну из тетрадей. — Какие‐то старорежимные книжки нашел.

— Это дневники одной погибшей, талантливого психолога.

— И что ты с ними делаешь?

— Пытаюсь понять, как они связаны с группой юнцов, называвших себя днями недели по заветам Бродского.

— Ого! Очередные поклонники его эстетизированного нарциссизма.

— Почему?

— Ну, в поэзии Иосифа Александровича, — она сделала себе какао и уютно устроилась напротив мужа, довольная, что можно поболтать, — было довольно самобытное преломление древнегреческого мифа о Нарциссе.

— Так‐так.

— Мы экономим твоему ведомству деньги на экспертах? — иронично предположила Мария.

— Ага, — не стал спорить с любимой женой Гуров.

— Бродский соединял мотивы нарциссизма, тотального одиночества, беспомощности и времени. В его стихах Нарцисс слеп, но помнит о своей красоте и, обреченный на ее неустанное созерцание, каждый день нащупывает дорогу к зеркальному ручью.

— Парадокс.

— Ты прав. Для Бродского Нарцисс всего лишь современник, заблудившийся в своей душе.

— И ее потемках…

— О да! Неподвластный времени, вечный отрок во Вселенной.

— Забавно, что ты именно так сказала. Как будто слышала о группе молодых ученых, работа и смерть которых меня интересует. В нулевых они публиковались в «Живом Журнале» на странице, которая называлась «Отроки во вселенной».

— Я о них не слышала. А тебе — позор! — Мария легонько стукнула его чайной ложкой по лбу.

— За что?! — Гуров притворно схватился за лоб. — Теперь умру!

— Тьфу на вас, Лев Иванович! Жизнью жены не интересуетесь. — Она достала из морозилки контейнер с шоколадным мороженым и протянула ему ложку, приглашая присоединиться к его поеданию.

— Что я пропустил? — Он гордо выпрямился. — Любовника?! Ответь, супруга!

— Отвечаю, — снисходительно улыбнулась она. — Ты пропустил, что у меня премьера через три недели. Спектакля «Отроки во вселенной».

— Не думал, что кому‐то сейчас может быть интересна, по‐моему, уж прости, нудная история про космос. А кого ты играешь? Варю Кутейщикову? Я, между прочим, — он поднял руки ладонями вверх, — клянусь, это было до тебя, — был влюблен в нее.

— Ее роль играла Ольга Борисовна Битюкова. Она преподавала в нашем училище. И правда великая актриса.

— В дневниках, которые я читаю, — Гуров перебрал страницы, — так названа одна из сокурсниц автора. Как это может быть связано с тем, о чем мы говорили?

— С Бродским? Да мало ли кого этот дамский угодник великой считал… Аллу Сергеевну Демидову, например. Мне скорее… — Мария засмеялась.

— Скажи.

Она отмахнулась:

— Да ну тебя! Нет!

— Колись.

— Я просто вспомнила, что так называется одна забавная новелла Андре Моруа о театре. Хотя по‐настоящему великая актриса у него показана в другой вещи из того же сборника. «Фиалки по средам». Кстати, не в пример нашему спектаклю остроумная, легкая и в то же время необыкновенно трогательная вещь.

— У вас же о космосе.

— Тьфу на вас еще раз, мсье Гуров! Наш спектакль не о космосе. А о юношах, переживших вторую чеченскую войну.

Гуров вспомнил слова Полетучей о Тевсе.

— Кто автор пьесы?

— Сценарий основан на прошедшей в нулевых незамеченной пьесе Любови Озеркиной. Детской писательницы, помешанной на теме греха познания, детского послушания и прочего. Жуткая моралистка. Вроде бы известна по твоей части…

— Да. Она отсидела за доведение дочери до самоубийства.

— Ужас! Но вот вроде бы в конце нулевых она встретилась с выжившими солдатами и военкорами, и в ее голове родилась пьеса. Основная идея, что совсем молодых, не успевших пожить ребят забросили в мир войны, как в холодный космос. — Мария задумалась и решительно отодвинула от себя мороженое. — Все равно странная тетка и странный образ.

* * *

Когда Гуров и Мария пошли спать, безмятежный берег Волги у села Пристанного уже деловитыми шагами мерили облаченные в высокие кроссовки, разноцветные рашгарды и легинсы с черепами от Barka сестры Береговы. Выгонявшие коров деревенские с ленивым интересом стягивались посмотреть на это чудо, завидуя Вере Семеновне Барановой, живущей ближе всех от того места, где обнаружили порубленных лодочным мотором Радомира Грецева и Ивана Рюмина шестнадцатого июля две тысячи пятнадцатого года. Хватаясь за лицо и охая, под пристальным взором Лели старуха вспоминала тот злополучный четверг.

— Тогда, дочк, дождливое было лето. И они — вот те крест! — они не первый раз приехали.

— Вера Семеновна. — Леля кашлянула. В семье Береговых термины родства не использовались как обращения. — Почему не первый?

— Да кружили тут сначала на моторе, как вечерело, почти всю неделю перед этим, даже накануне вечером. А с ранья…

— Это что значит?

«Лексика, — скептически подумала Леля, — час от часу не легче».

— На зорьке… уже на веслах приехали. Проплыли вдоль бережка. Нашли самое не клевое место… — Старушка злорадно воодушевилась.

— Почему не клевое? Тут у вас вроде, — пожала плечами Леля, — везде красиво.

Баранова посмотрела на нее с сочувствием и выразительно скосила глаз на куривших поодаль холостых сельчан. Такую неприспособленную девку надо сватать городскому соседу, который нарочно установил мангал, баню и надувной бассейн впритык к забору, чтобы Баранова с дочерью не упускали возможности созерцать его румяное тело, стремительно несущееся из парной в детскую купальню, и нюхали его шашлыки. Запах которых Барановой все‐таки удалось победить, установив со своей стороны забора ящик для компоста. В летние вечера, когда к соседу приезжали гости и он нырял в купель не один, Вера Семеновна с дочерью выходили мешать компост.

— У берега, дочк, рыбы нет. Наши все в протоки за островами едут, — преувеличенно громко, как обычно общалась с глухой свекровью, ответила Баранова. И облегченно выдохнула, похвалив себя за то, что смогла предупредить о никчемности выпендрежной городской невесты парней.

— Ясно, — кивнула Леля. — Вы говорите, дождь был?

Баранова одобрительно опустила руку ей на предплечье:

— Проливно‐о-ой! Они в итоге подплыли к той большой иве и напротив встали.

От холостяцкой группы не укрылось, что Лиля пошла к дереву, на которое указала Баранова. Словно сестра‐близнец слушала ее через сестру.

— А потом?

— Да завязли в водорослях. Их ж полно тут!

— Растения оплели мотор?

— Трава намоталась, да. Дочк, какая ты умная! — Брачные акции Лели на личном барановском рынке стремительно возросли. — Работаешь, наверно?

— Судмедэкспертом, — серьезно кивнула Леля. — Режу людей. Достаю из них мух.

Баранова сникла:

— А сестра?

— Вместе режем. И изучаем мух и червей. Личинок любим. Она тоже судмедэксперт.

Вера Семеновна мысленно перекрестилась, что у нее не сын. И даже пожалела вдыхающего аромат ее компоста по выходным соседа.

— Бородатый, худой такой, вылез чинить мотор. Тот, что покрепче, на нос лодки сел. Весла взял. Дождевик надел.

— А никто из пристаннских к берегу, когда они рыбачить стали, не подходил?

— Да не удили они совсем. Так и ковырялись в моторе, — снисходительно произнесла Баранова. — Один в воде торчал, второй командовал на носу. Удочки достать не успели. Потом бородатый закричал. На стекляшку, что ль, наступил? И, видать, мотор заработал. Но я почти ничего не слыхала от воды. Дождь сильнее полил. Когда в дом заходила, видала с крыльца, что второй вроде тоже в воду прыгнул. Знамо дело. «Помогать, значит», — думаю.

— Так. А потом?

— А потом мне глядеть надоело. Я еще не завтракала. Оголодала, — Берегова закатила глаза, — вся. С крыльца на огород за помидорой пошла. — Баранова указала на свой забор. — Я, если лень готовить, «бычье сердце» чесноком посыплю. Подсолнечным маслом залью.

— Это какой‐то ритуал сатанинский? — смутилась Леля. Слушавшая ее через наушник Лиля тоже застыла от ужаса в ивах.

— Че это? — Старуха насторожилась. — Вся деревня так ест. Даже городские. Дочка, бывает, не наестся, я ей полбу даю.

— Завтрак — важный этап приема пищи у вас в деревне, я поняла, — скромно опустила глаза в телефон Леля, пытаясь понять, каким образом удар по лбу — и чем, кстати, ложкой или чем‐нибудь потяжелее — может угнетающе воздействовать на аппетит.

— Ну.

— Ну и все! — Вера Семеновна показала сухие ладони. — А потом, как дождь стих, распогодилось. Детишки Андреевых, — она указала на другой дом у пляжа, — купаться пришли. Хорошо, мать с ними была. Она эти ноги‐руки в воде сразу углядела и давай народ звать. Я прибежала. Дочь моя, Катя. Она в тот день не торговала ягодой у дороги. Отец Андреевых. Козыревы как раз с магазина шли. И отец Хрисанф, само собою. Без него здесь ни одно событие не обходится. — Она перекрестилась. — С Божьей помощью.

— А где живут Козыревы?

— На Амбарной улице. У бассейна «Тихая пристань».

— А священник?

Баранова посмеялась:

— Где ему и положено быть.

Леля подняла бровь:

— В раю?

В ее ухе раздались смешок и шепот сестры:

— Ну, ты даешь!

— Так где, вы говорите, проживает отец Хрисанф?

— В саду у церкви. — Баранова нехотя указала на раскидистые деревья за высоким кирпичным забором и большой белый храм с зелеными куполами. Словно ответив ей, на высокой башне неохотно, но величественно заворочался тяжелый язык большого колокола. Маленькая фигурка звонаря в черной рясе задергалась на веревках, как марионетка.

— Это батюшка там… играет?

Баранова наморщила лоб и сдвинула брови.

— Звонит.

— Понятно.

— Поближе к реке их с матушкой Валентиной домик стоит.