Гэвин Лайалл
Тайный слуга
Покойной миссис Ф. Фут
1
Гарри Максиму показалось, что его жена умерла дважды. Он наблюдал, как приземистый маленький "Скайван" медленно поднимается в раскаленное добела небо пустыни, когда тот внезапно содрогнулся. Позади мелькнуло облачко дыма и тут же растворилось. Затем одно крыло мягко отвалилось и улетело прочь, а аэроплан превратился в нечто, кувыркающееся по направлению к равнине.
И все это время он слышал далекий вой "Скайвана", когда тот все еще плавно летел, а Дженнифер все еще была жива. Спустя несколько секунд он услышал глухой звук взрыва и рев двигателя, у которого оторвался пропеллер. Впоследствии он пожалел, что прислушался к этому.
Рядом с ним сержант Касвелл пробормотал: "О Боже. О Боже. Нет. Нет".
"Скайвэн" ударился о землю и взорвался облаком черного дыма и пыли, наполненного пламенем. Странно, казалось, что он вообще не издал ни звука. Максим отвернулся, возвращаясь к "Лендроверу". Какая-то часть его разума тщательно сортировала и заносила в журнал свои впечатления для следственного суда, или как там это называется. Другая часть хотела выйти, покататься и пострелять – особенно пострелять.
Кэсвелл поспешил за ним. - Гарри, Гарри. Майор!
В четыре часа в заросшем саду за французскими окнами уже сгущались сумерки. Джеральд Джекаман был аккуратным человеком, и он хотел привести в порядок сад, но у него не было абсолютно никакого опыта садовника, а вместе с нагрузкой на работу время, которое ему приходилось проводить в Брюсселе… Все равно было жаль.
Он собрал аккуратно отпечатанные страницы – он был хорошей машинисткой и не стыдился этого – и быстро пробежал их глазами. Он писал по-французски, потому что писал своей жене, но также и потому, что так было меньше шансов, что страницы будут зачитаны в суде. Его французский был очень хорош, достаточно хорош, чтобы он знал, что он не идеален. Он бы тоже хотел поработать над этим. Проблема со смертью заключалась в том, что тебе приходилось оставлять так много незавершенных дел. Это было неопрятно.
Он скрепил страницы вместе с письмом и положил их на пишущую машинку, затем достал графин портвейна из буфета под пистолетами. Как часто, - подумал он, - я выпивал – в одиночестве – в четыре часа дня? Что ж, это не войдет в привычку. Он довольно быстро выпил бокал и подумал о втором.
Мне это не нужно, подумал он, но я могу получить это, если захочу. Я свободный агент. Я даже могу порвать эти страницы и начать все сначала утром, как будто они никогда не были написаны. Я свободен.
Но он знал, что не свободен. Он был государственным служащим, а, в конце концов, слуга несвободен. Его свободой был его выбор стать слугой. Молодые люди, приходящие на службу в наши дни, не понимают этого. Никогда не жалуйся, никогда ничего не объясняй.
Не слишком ли я усложняю ситуацию? подумал он. Переодевание к ужину в джунглях и чрезмерное переодевание? Слабая шутка немного приободрила его.
Он снял одну из 12-луночных винтовок Purdey, которые были немного коротковаты для него, потому что были изготовлены для его отца. Он никогда не смог бы позволить их себе; одного пистолета хватило бы на большую часть годовой зарплаты. Должно быть, сейчас Парди строит здания только для арабов и спекулянтов недвижимостью.
Автоматически он вставил два патрона, затем экономно вынул один снова.
Благослови меня, отец, ибо я согрешил. Давно невысказанные слова просочились обратно в его одиночество. Пеккавино, это должно быть пеккабо, я согрешу. Или, еще лучше, пекаверо, я согрешу. Это сказано точно. По крайней мере, я правильно понял.
Тихо, чтобы не насторожить жену, он открыл французские окна и вышел на ноябрьский закат.
"В начале 1960-х, - сказал профессор Джон Уайт Тайлер, - американская политика стала политикой гарантированного уничтожения, или взаимного гарантированного уничтожения. М.А. Д. "Никто не смеялся. "Американцы исходили из того, что они могли при любых предсказуемых обстоятельствах уничтожить от двадцати до двадцати пяти процентов населения России и от пятидесяти до семидесяти пяти процентов ее промышленности". У Тайлера был глубокий медленный голос, который становился особенно глубоким, когда он читал лекцию, возможно, для придания дополнительной убедительности его словам. Восемь студентов-старшекурсников сгрудились на жестких складных стульях и бесстрастно наблюдали за ним. Они все еще были в верхней одежде, и тот факт, что они вообще были там, был данью уважения Тайлеру, поскольку комната отапливалась только керосиновой плитой, которая почти ничего не делала, но пахла мокрой собакой. Все в совете колледжа согласились, что с Этой Комнатой нужно что-то делать, но никто не мог прийти к единому мнению относительно того, что именно. Так и осталась часть чердака над Викторианской библиотекой, продуваемая сквозняками и неубранная, половицы серые и шершавые, единственная мебель - складные стулья, сломанный стол для пинг-понга и классная доска. Мелом на нем было написано "ЕВРОПА И ЯДЕРНАЯ СТРАТЕГИЯ".
"Конечно, мы не знаем, - продолжил Тайлер, - какие оценки делали русские относительно того ущерба, который они могли нанести Соединенным Штатам. Но давайте возьмем двадцатипроцентную цифру потерь".
Он надел очки в толстой оправе и уставился на лист бумаги, цифры на котором знал наизусть. Некоторые цифры заслуживали небольшого показа.
"Итак ... двадцатипроцентная цифра непосредственных жертв в Советском Союзе составила бы около пятидесяти двух миллионов. В США это было бы около сорока четырех миллионов. Это, конечно, не считая долгосрочных смертей от заболеваний, связанных с радиацией."
Он встал, осторожно потягиваясь, потому что от сырого холода у него затекла спина. Сейчас ему было за шестьдесят, на его высокой и властной фигуре рос небольшой животик. Его волосы были аккуратными, густыми и все еще почти черными, за исключением ушей; у него были длинное лицо и нос, довольно крупные зубы и небольшие галльские усики. На нем был темный, помятый твидовый костюм, как он делал почти всегда. Никто не возражал, потому что все знали, что это профессор Джон Уайт Тайлер.
"Но действительно ли пятьдесят два миллиона жертв имеют значение?" Он снял очки и сунул их в нагрудный карман. "Звучит многовато, но если мы будем придерживаться процентного соотношения, то лондонская чума 1665 года унесла почти столько же жизней, а мальтийская в 1675 году, вероятно, унесла больше".
Один из гражданских студентов-старшекурсников сказал: "Однако никто не выбирал заражение чумой. Я имею в виду, что они ничего не могли сделать, кроме как попытаться выжить".
Тайлер серьезно кивнул. "Я согласен. Но люди, которым суждено погибнуть в ядерной войне, также не будут теми, кто решит ее развязать. Как только случается какая-либо катастрофа, выбор состоит в том, чтобы просто сдаться или попытаться выжить – и по этому поводу, я думаю, вы могли бы сказать, что человеческая раса пока не так уж плохо справлялась. "
"Откуда кому-либо знать, что они понесли потери в пятьдесят два миллиона человек, сэр?" Это был один из армейских студентов. Обычно на семинарах Тайлера они хранили невозмутимое молчание, зная, что ядерная война на самом деле не имеет никакого отношения к военным.
"Хорошее замечание. Если двадцать процентов вашего населения стали жертвами, это может произойти за один день, даже за пару часов, тогда ваши коммуникации будут настолько нарушены, что никто не сможет сказать, какова ситуация в течение долгого, долгого времени. Но о чем мы на самом деле говорим, так это об угрозе возникновения этих жертв, о сдерживающем факторе, об ущербе, который, по мнению Советского Союза, Запад может нанести и который он счел бы невыносимым ".
Они уставились на него в ответ, штатские, неотличимые от студентов службы даже по длине волос. Почти на всех были одинаковые митинговые куртки поверх рубашек с открытым воротом, трикотажных изделий и синих джинсов. Кто стирает эти рубашки? Тайлер задумался.
"Давайте, джентльмены", - уговаривал он их. "Мы уже предложили двадцать процентов. Я слышу какой-нибудь аванс по пятидесяти двум миллионам смертей? Кто–нибудь доведет нас до шестидесяти - это приятная круглая цифра. В 1968 году Роберт Мак Намара предлагал тридцать процентов, более семидесяти пяти миллионов жертв. Может ли кто-нибудь добиться большего!" Они нервно хихикнули, но ничего не сказали. Он позволил им подумать об этом, демонстративно расслабив затекшую спину и подойдя, чтобы выглянуть в окно. На этот раз "заглядывать" было правильным словом: окно, викторианская имитация освинцованного эркера эпохи Тюдоров, было покрыто липкой коричневой пленкой от многолетнего табачного дыма. Трава во дворе внизу блестела в свете лампы, уже покрытая мелкой изморозью.
В дальнем крыле двигалась темная громоздкая фигура. Просто беспокойно. Не было ощущения угрозы, но Тайлеру хотелось, чтобы это движение имело цель. Внезапно почувствовав себя неловко, он снова повернулся к комнате.
"Итак ... итак, мы пришли к каким-либо выводам?" Мартин, военный историк, подал ему реплику. "Но британские и французские ядерные силы не могли нанести ничего подобного этим уровням ущерба, не так ли?"
"Это кажется очень маловероятным. Мак Намара говорил об использовании до 3 400 ядерных боеголовок общей мощностью 170 000 килотонн. Я не думаю, что мы можем предвидеть сценарий, который наделит Европу такой силой. И. если мы примем политику нанесения ударов по городам и предположим далее, что мы могли бы выбить шестнадцать крупнейших российских городов к западу от Волги, тогда ... - он снова достал бесполезный документ. - ... тогда максимальные непосредственные потери, которые мы могли бы нанести, составляют около двадцати шести миллионов. После этого вступает в силу закон убывающей отдачи, потому что мы будем нацеливаться на все меньшие и меньшие города, так что еще несколько боеголовок мало помогут. "
"Вы включаете Ленинград и Москву?" Спросил Мартин.
"Да. И игнорирование на данный момент противоракетной обороны Москвы тоже. Но в Великой Отечественной войне - "они посмеялись над фразой "но они были с ним"; - русские пострадали, ну, цифры не точные, но обычно они утверждают, что до двадцати миллионов. Для сравнения, Британия потеряла менее полумиллиона убитыми, а Соединенные Штаты – менее 300 000 человек - среди них, конечно, почти никого из мирных жителей. Это может пролить новый свет на сдерживание. Возможно, Европа может угрожать Советскому Союзу потерями не большими, чем, по их мнению, они могут с комфортом принять. В конце концов, они действительно выиграли ту войну.
"Итак, к чему это нас приводит, джентльмены?"
Они стали очень тихими и задумчивыми. Было важно, чтобы один из них подсказал ответ, поэтому он ждал. Он хотел посмотреть, была ли темная фигура все еще в монастыре, но боялся, что она все еще там. Он полагал, что в последнее время здесь слонялись и другие.
Удивительно, но заговорил другой выпускник службы. "Тогда мы либо оставляем ядерные вопросы американцам, не так ли, сэр? – я думаю, это как раз то, чем мы занимаемся в данный момент, или мы пытаемся найти какой-то неприемлемый ущерб, который мы можем нанести России, который измеряется не только количеством жертв ".
Это был правильный ответ, но он подождал еще немного. Другой армейский студент пробормотал что-то в знак согласия из профсоюзной солидарности. – Тайлер сказал: "Если мы не можем позволить себе нанести ущерб количественно, тогда мы должны попытаться нанести ущерб качественно".
"Именно это я и имел в виду, сэр".
"Кажется, это хорошая идея".
Тщательно проинструктированный, носильщик выпроводил их без двадцати восемь. Тайлер мог бы провести семинар в своих комнатах – его аудитория была достаточно большой, – но тогда самые рьяные студенты остались спорить, и ему пришлось либо грубо выставить их, либо опоздать в зал. Таким образом, у него появилось время сначала неторопливо выпить. "Виски мак", - подумал он в такой вечер, как этот; он становился староват для кембриджских зим. В здешней зиме не было ничего романтического или диккенсовского, только зловонная сырость, поднимающаяся от старой каменной кладки, и ветер, который беспрепятственно проникал на любой холм высотой более тысячи футов далеко за пределы самой Москвы. Традиционный маршрут вторжения в Северную Европу был проложен восточным ветром задолго до появления первой монгольской орды.
Он сделал крюк, чтобы пройти через галерею напротив Библиотеки, но там было пусто. Его первой мыслью, когда он добрался до своих комнат, было то, что ему не следовало оставлять так много света включенным, затем он увидел черную фигуру перед газовым камином. Мгновение он просто смотрел.
"Дорогая мама", - сказал Джордж Харбинджер, протягивая руку. - У вас здесь такой холодный университет. Но постойте, это что, бутылка спиртного, которую я вижу в углу, повернута крышкой к вашей руке?"
Темнота была одета в толстое дорогое пальто, сейчас расстегнутое, и ее эффект несколько портила мягкая шляпа, в которой должны были быть рыболовные мушки. Тайлер быстро прошел в угол и налил две порции виски, пропустив план "виски мак".
"Ты выйдешь в холл?" спросил он.
"Нет, спасибо, я не хотел вас обидеть, но я думаю, нам лучше не афишировать вашу связь с престолом всемогущего". Джордж был одним из личных секретарей премьер-министра, особенно занимавшимся обороной и безопасностью. Ему было чуть за сорок, но его ганноверская фигура и редеющие светлые волосы делали его старше.
Он сделал большой глоток своего напитка. "Извините, что вторгаюсь подобным образом, но вы слышали о Джерри Джекемане?"