О'Гилрой отошел по меньшей мере на десять ярдов, найдя удобную позицию за поваленным деревом, но немного ниже по склону, так что ему пришлось привстать, чтобы видеть. Только он не собирался вставать, пока не услышит, что Ранклин стреляет. До этого Зурга должен был выстрелить в него – только он, казалось, не торопился.

Тук-тук – эхо? Или Зурга пытается засечь время, когда его собственный снаряд долетит до О'Гилроя в тот момент, когда он должен наблюдать? Что бы это ни было, теперь он должен был встать, но когда он потянулся, шрапнель разорвалась почти над головой, и прямое дерево рядом с ним разлетелось осколками ему в лицо. Ослепленный, он инстинктивно пригнулся в поисках укрытия, смутно услышав невидимый хлопок снаряда Ранклина, но сбитый с толку воспоминанием о другом звуке, выстреле неподалеку ...

“Вы видели, куда он пошел?”

Тишина.

“В тебя попали?”

Снова тишина, пока О'Гилрой не обнаружил, что его левая щека поцарапана и кровоточит, но глаза целы. Он осторожно перекатился, чтобы посмотреть назад.

Хлопнула винтовка, кто-то сдавленно вскрикнул с плато, и Берти крикнул: “Турок поднялся на утес. Прошу прощения, он отвлек меня. Он больше не будет отвлекать меня ”.

Значит, это был выстрел из винтовки, и осколки посыпались ему в лицо. Довольно смелый поступок со стороны обычного солдата - взобраться на стену ущелья, чтобы обойти их с фланга. Но все, чего он добился, это заставил их пропустить один разрыв снаряда. Ранклину просто придется выстрелить еще раз.

Подождите минутку: обычный солдат никогда не стал бы рисковать в одиночку, это было не то, чему его учили или позволяли заниматься. О'Гилрой открыл рот, чтобы выкрикнуть предупреждение.

Каждому командиру батареи было знакомо это нетерпение: ты что, слепой или просто спишь там, на наблюдательном пункте?.

Или, в данном случае, конечно, просто мертвые?

Они услышали второй винтовочный выстрел, но все это время со стороны русла реки доносились прерывистые выстрелы.

“Черт с ним”, - сказал Ранклин. “Нам придется придерживаться одной цели”. Что уменьшило бы их количество до четырех снарядов. “Огонь!”

Выстрел второго турка и выстрел из пистолета Ранклиня прозвучали почти одновременно. О'Гилрой увидел, как Берти растянулся на земле из-за своего дерева, понял, откуда сверкнула винтовочная вспышка, но затем ему, пришлось отвернуться, чтобы посмотреть, как падает Ранклин после выстрела. Вторая винтовочная пуля попала в ствол дерева, за которым он прятался, и инстинктивно он втянул живот, чтобы стать еще тоньше ...

Позади пистолета сверкнула вспышка, тут же исчезнувшая из-за взметнувшейся земли и пыли. Если это и закончилось, то всего лишь несколькими футами, не стоящими того, чтобы беспокоиться. Он плюхнулся обратно за свой поваленный ствол, перевел дыхание и начал дуть пип-пип -пип-пип-пип-пип ...

Затем он потянулся за винтовкой и пополз. А теперь мы посмотрим, насколько подготовка турецкой армии позволяет вам встретиться с настоящим солдатом . . .

В восторге Рэнклин потерял счет крикам . “Мы начинаем! Готовы? Огонь!”

Затвор с грохотом открылся, пустая гильза с лязгом вылетела из патронника, новый снаряд попал в цель, затвор захлопнулся – “Огонь!” Теперь они вдыхали чистый запах кордита, но они стали командой, автоматической и бездумной, реле, закрыть, огонь, открыть, зарядить, реле ...

“Огонь!”

Взрыв был оглушительным. Далекий, но гораздо более мощный, чем должен быть разрыв снаряда.

Коринна посмотрела на него широко раскрытыми от надежды глазами. “ Что это было?..

“Я не уверен ...” Но по мере того, как воцарялась тишина, поскольку пистолет Зурги не стрелял, он стал уверен. “Я думаю, мы подстрелили их боеприпасы”.

Ее лицо было в пятнах порохового дыма, с жирными прожилками там, где она их вытирала. “ Значит, мы победили?

Мы только что разорвали Зургу и полдюжины человек – любого в радиусе дюжины ярдов от этой пушки – на куски раскаленными докрасна осколками металла? Но она и араб были всего лишь орудийным расчетом, подчинявшимся его приказам; было ребячеством, эгоизмом заражать их своим собственным тривиализмом после боя.

“Да, мы победили. Молодцы, чертовски молодцы”. Он обнял ее, пожал руку арабу – возможно, это было не совсем правильно, но его широкая, хотя и натянутая улыбка сделала жест понятным. Затем он вынул из казенника последний необстрелянный патрон, не желая, чтобы он поджарился в раскаленном ружье, и осторожно положил его на землю. Затем, с помощью араба, он перевел ружье так, чтобы оно было направлено прямо вдоль русла реки, на всякий случай, и послал его обратно за еще парой снарядов.

О'Гилрой и двое арабов вышли из-за поворота русла реки, куда теперь была нацелена пушка, в четверти мили впереди. Их собственный араб вернулся с еще двумя гильзами, Ранклин указал ему, куда их положить, затем предложил ему сигарету и закурил сам. Когда О'Гилрой подошел, он передал его через стол и спросил: “Берти?”

О'Гилрой взял сигарету слегка дрожащей рукой. Он глубоко затянулся, выпустил дым и медленно произнес: “Пара парней – турецких солдат – пытались обойти нас с фланга, поднимаясь по утесу. Чуть не достали меня, Берти достал того, потом другой достал его. Потом я достал другого.” Возможно, благодаря тактичным расспросам – и половине бутылки виски – Рэнклин однажды узнает, что произошло на самом деле. Если это имеет значение.

“Еще один араб был убит до того, как я туда добрался”, - добавил О'Гилрой. Он затянулся сигаретой.

“Во всяком случае, молодцы”.

“Я бы, наверное, в любом случае сам убил Берти”, - сказал О'Гилрой. “Он ублюдок”. Рэнклин кивнул. Ты не хотел любить, даже знать тех, кто умер. Ты хотел, чтобы они были просто вещами. Он огляделся. Разбросанные гильзы, мертвый араб на пляже, еще гильзы и коробки, небольшая вереница тел ... Всего было предостаточно.

О Боже, почему Ты сделал храбрость такой чертовски нормальной? Мы знаем, что вы на стороне больших батальонов – но вы также на стороне людей, которые посылают батальоны? – которые используют мужество мужчин, чтобы затыкать бреши собственной глупостью? Вы, конечно, не из тех, кто верит, что чем ужаснее становится война, тем больше шансов, что люди от нее откажутся? Предполагается, что вы должны знать о нас! Вы так много забыли с тех пор, как в последний раз посещали нас 1900 лет назад? О Боже, просто останови мужчин быть храбрыми!

Коринна смотрела на него. Полосы от слез на ее лице стали еще больше. Реакция. Но она хотела, чтобы он не заметил. Она спросила: “С тобой все в порядке?”

“Просто молюсь. Я думаю”. Он бросил сигарету на землю и оживился. “Где-то там, наверху, все еще справляются с сотней солдат. Сейчас они не будут атаковать монастырь, но мы на пути их отступления, даже если они не хотят нас поймать. Итак, вы с О'Гилроем садитесь на лошадей – если кто–нибудь еще жив - и возвращайтесь через железнодорожный туннель на ... вашу караванную дорогу.

“А ты?”

“Я выведу из строя это ружье и вернусь с... ” Он махнул трем оставшимся арабам. “Через черный ход в монастырь. И как - нибудь вытащите леди Келсо ... ” По крайней мере, теперь они могли бы посадить Мискаль на лошадь (если бы у них кто-нибудь остался в живых) и уехать в ... свою деревню? Или отвезти его в Мерсину к врачу? Куда-нибудь, как-нибудь; он был слишком истощен, чтобы беспокоиться. “Я не думаю, что нам лучше возвращаться через Железнодорожный лагерь, так что, если вы сможете раздобыть что-нибудь, чтобы встретить нас по дороге ... А после этого мы были бы признательны за гостеприимство вашей – мистера Биллингса – яхты”.

“Конечно”. Она посмотрела вверх по руслу реки. “Разве мы не собираемся ... похоронить их?”

“На рытье даже одной могилы уходит целая вечность”.

Она отвернулась, а затем полуобернулась обратно. “ Ты слышал, что я сказала об Эдуарде?

“Я слышал. Я думаю, это ... просто ... О черт. Я очень рад”. Они улыбнулись друг другу; прошлое казалось очень далеким.

28

Министерство иностранных дел было построено более чем на пятьдесят лет позже Адмиралтейства, поэтому кабинет Корбина был скорее величественным, чем элегантным. Они сидели у окна, чуть в стороне от косых лучей послеполуденного солнца, коммандер, Ранклин и сам Корбин, никто из Адмиралтейства или Индийского офиса. Ранклин спрашивал об этом, и ему вежливо ответили, что это не его забота.

Теперь Корбин спрашивал: “И эта обзорная карта определенно уничтожена?”

“Я сжег это сам”, - твердо сказал Ранклин.

“И вы полагаете, что это задержит Багдадскую железную дорогу на ... недели? Месяцы?”

“Я думаю, вам следует спросить об этом опытного железнодорожного инспектора”.

“Хм. Я думаю, мы предпочли бы продолжать не слышать об этом”, - сказал Корбин. “Но нам – кому–то - придется поговорить с французами. В конце концов, они потеряли дипломата. Вы говорите, что он был чем–то большим или меньшим – что, кажется, подтверждается их довольно осторожной манерой расспрашивать о нем, - но, тем не менее, prima facie дипломат, так что кое-что сказать нужно. Было бы лучше, если бы вы, ” он перевел взгляд с Командира на Рэнклина, - перекинулись парой слов со своими французскими коллегами и оставили их рассказывать на набережной Орсе все, что сочтете нужным?

“Мы сделаем это, если вы хотите”, - сказал Командир без энтузиазма.

“Я думаю, так было бы лучше всего. Они могут довольствоваться заверениями, что он умер храбро. Я надеюсь, что это так?”

“Я не знаю”, - сказал Ранклин. “Я был в полумиле отсюда”.

Корбин выглядел раздраженным, поэтому Рэнклин пожал плечами. “Я так и предполагал. Мужчины обычно так делают”.

Удовлетворенный, Корбин кивнул. “Что, кажется, касается только леди Келсо ... Что, по-вашему, мы должны сделать, чтобы выразить ей нашу благодарность?" Принимая во внимание, что любое публичное признание ее вклада может вывести всю ... сложную историю на чистую воду. ” Он, вероятно, собирался сказать “потрепанный", а не “сложный”.

Ранклин знал, что это неизбежно произойдет, но это не помогло. “Боюсь, я мало что могу предложить, кроме ...”

“Похоже, у нее и так уже все есть”, - задумчиво произнес Корбин. “Титул, дом на итальянских озерах ... ”

“Я думаю, она предпочла бы, чтобы ее представили английскому обществу – на уровне, соответствующем ее рангу”.

На мгновение воцарилось довольно удивленное молчание. Затем Корбин сказал: “Общество ... Да, странно, как люди это ценят ... Но хотя в Министерстве иностранных дел нам приходится иметь дело с некоторыми странными и даже сверхъестественными расами, высшие слои английского общества, слава Богу, не входят в нашу компетенцию. Так что, боюсь ... Возможно, теплое письмо с выражением признательности от самого сэра Эдварда?

Как и ожидал Рэнклин, это было лучшее, что они могли сделать. По пути к выходу он спросил: “Вы сообщите Адмиралтейству и Индийскому офису обо всем, что ‘уместно’? Или они ожидают, что мы будем отчитываться перед ними отдельно?”

На этот раз Корбин выглядел раздосадованным. “Адмиралтейство будет проинформировано. Но офис в Индии ... Возможно, они и начали это дело, но нас беспокоит не какой-либо риск для Индии, а Персидский залив и нефть ”.

Когда они вышли на тротуар Кинг-Чарльз-стрит, Командир спросил: “Что там было насчет Индийского офиса? Мы не имеем с ними никаких дел”.

“Шпионаж”, - весело сказал Ранклин. “Корбин сказал, что это начало Индийское отделение. Итак, теперь мы знаем, что Гюнтер продал свой секрет Хэпгуду, а не Министерству обороны или Адмиралтейству. Я полагаю, иностранцы действительно склонны переоценивать нашу заботу об Индии.”

“Вы все еще беспокоитесь о ван дер Броке?”

“Разве мы не хотели бы восстановить хорошие коммерческие отношения с этой фирмой? Их условия, похоже, строго "око за око": один из партнеров Гюнтера хотел уравновесить свои счета, убив меня. Возможно, все еще хотят этого, насколько я знаю.”

“Мы не можем допустить этого”, - нахмурился Командир. “Не могли бы вы намекнуть им, что Гюнтера убил покойный месье Бертран Лакан? – в то время он был в Париже, всего в нескольких телефонных звонках отсюда, не так ли?”

Ранклин кивнул. “На самом деле, я думаю, что это действительно был он - или его отдел, или кто там еще. Я думаю, что Гюнтер получил информацию от информатора в Париже, а не в Берлине. И из того, что они сказали или не сказали О'Гилрою в Константинополе, я думаю, партнеры Гюнтера знают это ”.

“Отлично”, - весело сказал Командир. “Значит, все, что тебе нужно сделать, это убедить их, что Берти узнал, а Боб - твой дядя”.

“Предположим, - осторожно сказал Рэнклин, - они спросят, как Берти узнал?”

Но Командир отказался, чтобы его лишили чести. “Скорее всего, они этого не сделают. В любом случае, незаконченные концы добавляют правдивости. Только ложь объясняет каждую мельчайшую деталь ”.

“Как это верно”, - пробормотал Ранклин.

“Я полагаю, ” сказал Ранклин, “ что вы эксперт по рупии?”

“О нет, просто любитель, чистый дилетант на периферии”. Хэпгуд, аутсайдер, перенял самоуничижение настоящего инсайдера. Только, возможно, он перестарался.

“Но вы никогда не видели его в естественной среде обитания? Никогда не бывали в Индии?”

“Нет”. Хэпгуд был озадачен, но сохранил улыбку на своем честном, открытом лице.

“Возможно, сейчас самое подходящее время”.

“В самом деле? Почему?”

“Потому что мне придется рассказать партнеру Гюнтера ван дер Брока, что вы предали Гюнтера французам, приказали его убить”.

“Я не делал ничего из...”

“Возможно, из самых, на ваш взгляд, благих побуждений: чтобы, продав вам свой секрет, Гюнтер не смог продать его никому другому. Только – я полагаю, у вас хватило ума сделать это анонимное сообщение? – вам пришлось бы притвориться, что он придет в этот офис, а не что он уже там был. ”

“Говорю вам, это абсо...!”

“Я полагаю, ты думал, что так поступил бы настоящий человек, прирожденный править. Очаровательный, но безжалостный. Но ты перестарался: в этом больше королевского достоинства, чем королевской крови. Это может быть непросто - знать, чему быть верным, я знаю . . . И, кстати, ты ошибался насчет Гюнтера. Он никогда бы не продал один и тот же секрет дважды. Он был, по- своему, благородным человеком – по чисто коммерческим причинам, без сомнения, но в эти распущенные времена ... ”