Было глупо видеть, как пересыхает во рту в ожидании действий. Каждый раз.

Как и сзади, передняя часть виллы представляла собой террасу под высоким портиком, к которому с обоих концов вели лестничные пролеты. Только они были хорошо освещены электрическими лампами на стенах дома. Прижимаясь к стене, Ранклин бочком прошел вперед и встал справа от высоких двойных входных дверей, по-прежнему прижимаясь к стене. С противоположного конца подошел Дагнер. Они ждали.

Ранклин попытался сосредоточиться на том, что должно было произойти, но при этом не иметь предубеждения относительно того, что может сделать враг. Лучше всего было думать о них именно так, как о безымянных ‘врагах’ его солдатских дней, просто мишенях без чувств и любимых. И они могли захотеть, чтобы Фальконе проник в дом или выбежал, чтобы убить его прежде, чем он успеет сбежать. Или – что наиболее вероятно – сделать что-то, о чем Ранклин не подумал.

Он взвел курок кольта Коринны, жалея, что не догадался разрядить его и проверить, как нажимается курок раньше. Будь у О'Гилроя выбор, он бы не выбрал пистолет, от которого так много дыма и всего пять выстрелов, но ему нужно было оружие получше. Ранклин просто надеялся, что, если они заставят слугу открыть дверь, он будет одет как слуга и не вызовет напрасной траты удивления, времени и пули. И неудачи для него самого, конечно.

Он продолжал ждать, чувствуя, как пересыхает во рту.

Затем, с рычанием и хрустом гравия, машина въехала в ворота, и Маттео нажал на клаксон, как было приказано. Затем он выскочил с противоположной стороны, чтобы оставить машину между собой и домом. Это была его собственная идея, и Рэнклин не винил его за это. Входные двери щелкнули и начали открываться, и Дагнер, безукоризненно следуя приказам, шагнул вперед, чтобы показаться на свету с пустыми руками.

Ранклин не мог видеть, кто открыл двери, но услышал, как дрожащий голос спросил: “Che cosa volete, signore? ”

Но прежде чем Дагнер успел ответить, из дома донесся крик, прозвучал выстрел, за которым последовал грохот дробовика и еще один выстрел.

О'Гилрой услышал машину сразу же, как и те, кто был внизу. Это вызвало шквал разговоров по-итальянски и размахивания руками, что наводило на мысль о неуверенности в том, кто из боевиков был главным. Но тот, у кого пистолет – Сильвио, - казалось, победил. Он направился к входной двери, в то время как тот, у кого дробовик, пошел охранять сидящих женщин. Синьора Фальконе сделала движение, чтобы встать, но ружье остановило ее, и они втроем застыли, превратившись в живую картину. О'Гилрой положил пистолет на балюстраду, обхватил левой рукой правую и прицелился в уменьшенную фигуру внизу. Одно сжатие, и оно – Янкович стал ‘этим’ – сложится, как марионетка, с перерезанным хребтом. Но не совсем сейчас.

Пожилой слуга появился на служебной лестнице, застегивая ливрейную куртку. Сильвио подтолкнул его к входной двери, с глаз долой, и наступила долгая минута молчания. Возможно, синьора Фальконе услышала что-то, чего не мог услышать О'Гилрой, или, возможно, она просто сорвалась: она вскочила, закричала и побежала вперед. Янкович сделал шаг, но не выстрелил, возможно, опасаясь, что отпугнет Фальконе.

Она могла бы рассчитывать на это, но О'Гилрой не мог. Он выстрелил, когда Янкович двинулась, и промахнулся. Янкович резко развернулся и нажал на спусковой крючок в наиболее вероятном источнике выстрела - французских окнах. О'Гилрой услышал звон стекла, когда выровнялся и выстрелил снова.

Выстрелы, казалось, вышибли слугу из парадной двери, как пробку, но это был Сильвио, выскочивший сзади, чтобы добраться до Фальконе. Вместо того, чтобы отскочить в сторону, Дагнер попытался схватить его. Сильвио замахнулся на него пистолетом, но они повисли вместе, сцепившись. Ранклин закричал, Сильвио полуобернулся, чтобы увидеть, а Ранклин сделал шаг вперед и выстрелил с расстояния не более пары футов. Он увидел, как Сильвио дернулся назад, прежде чем его скрыл пороховой дым. Рэнклин пригнулся, возвращаясь назад, увидел ноги Сильвио и выстрелил куда-то поверх них, смутно надеясь, что не попадет в Дагнера. Ноги исчезли.

Пробираясь сквозь дым, Ранклин протаранил одну из колонн на краю террасы и понял, что Сильвио упал. Он лежал, распластавшись, на освещенном фонарем гравии внизу, запыхавшийся, раненый и с пустыми руками, но медленно извиваясь.

“Спустись туда и ...” - приказал Ранклин, но Дагнер стоял на коленях, выглядя удивленным и ощупывая голову в том месте, куда Сильвио его ударил. “О, черт бы его побрал!” – потому что пистолет Сильвио тоже был там, внизу, и он мог прийти в себя достаточно, чтобы найти его и ... “О, черт!”

Поэтому он аккуратно застрелил врага, как подергивающегося раненого кролика. Затем бросился к дому и Коринне. У него оставалось еще два выстрела.

Пистолет О'Гилроя заклинило после второго выстрела. Он знал, что попал в Янковича, видел, как тот пошатнулся, но у него все еще был дробовик и один незаряженный ствол. Когда О'Гилрой передернул затвор пистолета, Коринна вскочила на ноги.

“Стой смирно, тупица!” - закричал О'Гилрой. Она, вероятно, даже не слышала; люди в такие моменты ничего не слышат. Но Янкович услышал, поднял голову и пистолет – когда Коринна разбила настольную лампу о его голову.

Затем она, казалось, застыла на месте, просто стояла и смотрела, как Янкович бросился вперед и заскользил по полированному полу, накрывая головой меховой коврик. Затвор автоматического пистолета щелкнул, Коринна ушла с линии, и О'Гилрой стал легкой мишенью.

Ранклин был задержан из-за столкновения с синьорой Фальконе в дверях. Он так и не узнал, что, когда он появился, просто бегущая фигура в пятнистом свете, О'Гилрой перевел прицел на него и первым нажал на спусковой крючок. Затем он снова переключился на Янковича и застрелил его.

Звук выстрела стих, остался только запах стрельбы. Ранклин подбежал к Коринне и схватил ее за руку; это было все равно что пытаться повернуть статую.

“С тобой все в порядке?”

“Думаю, да ...” Она казалась ошеломленной. Затем внезапно обмякла.

“Садись”.

“Черт возьми, я просидела всю ночь...” Но затем она упала на диван. “Это действительно нормально? Правда?”

Он сел рядом с ней, сжимая ее руки. “Да, да, все в порядке”.

“Я знал, что ты придешь ... Нет, я не понимал, как ты можешь, но я верил, что ты придешь. Ты и Коналл, вы единственные в мире, кто мог ... ” Она высвободила руку и обвела комнату, ее разбитое стекло, шрамы от пуль, ее труп. “Они оба...?”

“Да, оба мертвы”.

Она вздрогнула и несколько мгновений молчала, затем: “Я хотела их смерти, но ... Мы заставили тебя убить их, не так ли?” Она уставилась на него так, словно они никогда раньше не встречались. “Как ты это выносишь? Все эти убийства людей? Ты ничего не показываешь!” Она посмотрела на О'Гилроя, который медленно пересчитывал свои незаряженные патроны. “ Ни один из вас!

“Ты не должен этого показывать”, - сказал Ранклин.

“Но ты должен ... О Боже!” Она вскочила и побежала вверх по лестнице. Ранклин стоял, нерешительно глядя ей вслед. У входной двери раздался взрыв болтовни; слуги вносили Фальконе в инвалидном кресле.

О'Гилрой с громким щелчком заменил магазин автомата.

“Ты ничего не показываешь, - сказал Ранклин, - и ты ничего не чувствуешь”.

О'Гилрой слабо улыбнулся. “ Это приказ, капитан?

“Я полагаю, что так оно и есть”.

33

Восходящее солнце отбрасывало длинные тени от колонн заднего портика и кипарисов за ним, на столике на террасе стоял кофе, а воздух был свежим, но с затаенным теплом. В общем, идеальный итальянский осенний день, если не обращать внимания на разбитые французские окна, несколько пулевых отверстий и два тела, спрятанных где-то в глубине дома. И Рэнклину не составило труда проигнорировать их; это была исключительно проблема Фальконе. Он сделал еще один глоток кофе.

Синьора Фальконе тоже была там, успокаивала слуг, которые были заперты в своих подвальных комнатах, и порциями разносила завтрак. Д'Аннунцио был заперт в своей комнате и, вероятно, спал до начала стрельбы. Они мельком видели его в ярком халате, требующим объяснений; теперь, по-видимому, он одевался должным образом. Сам Фальконе сидел за столом в инвалидном кресле, все еще с пледом на коленях, бледный и серьезный. Но потом у него возникли проблемы. Рэнклин положил немного копченой ветчины на кусок хлеба.

“Последний раз я ел, - вспоминал он, - в тюрьме”.

О'Гилрой улыбнулся. “ Для вас это в первый раз, не так ли, капитан? Как вы к этому отнеслись?

Ранклин задумался. “Медленно. И в основном тихо”.

“И как ты выбрался?”

“Высказался по-своему, я полагаю”.

О'Гилрой одобрительно кивнул. “Это всегда лучше всего”.

Дагнер сидел тихо. Удар по голове не был серьезным, и Ранклин подозревал, что настоящая боль была нанесена его гордости. Вы достигаете возраста, когда вам следует ввязываться в драку только с оружием – и только тогда стрелять первым.

Теперь Дагнер сказал: “Я хотел бы услышать все о ваших действиях в Триесте, капитан, но время поджимает”. Он посмотрел на Фальконе. “Как вы думаете, когда самолет должен взлететь?”

Ранклину показалось, что ему сказали: Извините, доктор ошибся, у вас есть рак. Он заставил себя сесть прямо, пытаясь заставить свой разум сделать то же самое, и успел вовремя, чтобы жестом утихомирить О'Гилроя и сказать: “Майор, могу я поговорить с вами наедине?”

Дагнер изящным жестом указал на Фальконе. “Я не думаю, что у нас уже есть какие-то секреты ... ”

“Майор, я ваш заместитель! Можем мы, пожалуйста, поговорить?”

“Очень хорошо”. Дагнер последовал за ним на другую сторону террасы, мимо французских окон. Ранклин уже собирался начать, когда заметил, что за ним последовал послушный слуга с кофейными чашками. Но он положил их на другой стол и вернулся.

Они не сели. Ранклин сказал: “Конечно, все это неправильно. Д'Аннунцио собирался сбрасывать с самолета подстрекательские к бунту памфлеты - или вы знали о самолете и о нем самом с самого начала?”

“Боюсь, что да”, - мрачно улыбнулся Дагнер. “Но я подумал, что лучше это скрыть. У вас, похоже, были довольно твердые представления о риске войны”.

Ранклин был немного удивлен, обнаружив, что его это не так уж сильно беспокоит; в конце концов, человек на поле боя часто не должен знать всей картины. Но: “Разве вы не получили мою телеграмму, в которой говорится, что никто в Триесте не верит, что итальянские рабочие собираются бастовать, или бунтовать, или что-то в этом роде? Или меня послали туда только для того, чтобы убрать меня с дороги?”

Дагнер не ответил на этот вопрос прямо. “Фальконе знает своих людей лучше, чем мы, и у него нет сомнений”.

“Нет, он не знает, не так ли?” Это внезапно показалось Ранклину странным. “Он, должно быть, очень уверен ... Может быть, он что-то не сказал тебе?" Что-то связанное с теми пистолетами Льюиса, которые ты помог ему достать?”

“За итальянскую армию...”

“Он сделал вид, что и насчет самолета тоже”.

“Возможно, оружие было прикрытием, чтобы помочь спрятать самолет в миссии по закупке оружия”.

“Я думаю, это нечто большее. Граф...”

“Капитан, я знаю, как вы всегда относились к этому делу”. Голос Дагнера стал суровым. “Возможно, это часть вашего отношения к Бюро. Когда это началось, я вполне могу поверить, что Шефу пришлось брать всех, кого он мог достать, и доставать их любым доступным ему способом. Например, тебя и О'Гилроя. Боюсь, я точно знаю, как он тебя заполучил. Вы проделали хорошую работу в свое время и отлично сработались во время нынешней заварухи, но будущее Бюро требует большего, чем то, что мы привыкли называть "Хайберским перевалом", вроде этого и событий в Клеркенвелле. Сейчас мы работаем над гораздо большим полотном . И мы получаем новое поколение молодых людей, которые вызвались волонтерами и могут быть обучены видению того, как сделать эту службу такой, какой она того заслуживает ”.

“Итак, О'Гилрой и я - вчерашние газеты, просто для того, чтобы завернуть рыбу с чипсами”.

“Время проходит для всех нас”. Тон Дагнера был спокойным, но настойчивым. “Это могло бы стать первым жизненно важным шагом к тому, чтобы служба соответствовала своей легенде, отказалась от своих ничтожных выходок. Если мы сможем так кардинально изменить ситуацию в Средиземноморье, мы сможем сделать все, что угодно. Я не думаю, что проявляю излишний романтизм, предвидя день, когда каждому государственному деятелю в каждой стране придется принимать во внимание британскую секретную службу во всем, что он делает или предлагает. Половину своего времени он будет гадать, идем ли мы по его следам или уже опередили его. Мы поняли, что Военно-морской флот больше не может делать все за нас, и, конечно же, Армия не может, по крайней мере, в Европе. Но теперь наша служба сама могла бы поддерживать баланс сил, сама стать одной из Великих держав Европы.

“Можете ли вы и О'Гилрой действительно поделиться с нами этим видением, капитан?”

Ответ, должно быть, был написан на лице Ранклина, потому что Дагнер сочувственно сказал: “Времена меняются, капитан”.

“У тебя гораздо больше опыта”, - упрямо сказал Рэнклин, - “но секретная служба, которую я знаю, грязная, унизительная и пугающая, и может включать в себя расстрел людей, которые ... ну, ты просто надеешься, что они этого заслуживают ...”

“Все это и даже хуже”, - согласился Дагнер. “Но также и больше. И тем больше причин нуждаться в видении, четком представлении о том, ради чего работаешь”.

“Значит, вы доверяете Фальконе?”

Смена курса не обеспокоила Дагнера. “Доверять ему? Не тому, что он говорит, конечно, нет. Но тому, что он хочет, да. Политический триумф, показ премьер-министра нерешительным и слабым, спровоцировав ссору между Италией и Австрией. И мы используем эти амбиции в наших собственных целях ”.