Гэвин Лайалл
Бегство От чести
1
Маленькая рыбацкая лодка проявилась в предрассветном тумане лишь спустя долгое время после того, как скрип ее весел и неровный плеск воды достигли берега. Затем он постепенно обрастал деталями и красками, прокладывая себе путь мимо более крупных судов во внутреннюю гавань Муджи. Любой наблюдатель мог бы задаться вопросом, почему он вернулся намного позже, чем другие суда местного флота. Однако никто не потрудился посмотреть, поскольку все в деревне знали, что шоу приостановилось, чтобы посмотреть на Таинственного незнакомца с итальянского корабля в Персидском заливе. Но сам Незнакомец вырос в городе и все еще верил, что выполняет Секретную миссию, когда ступил на покрытый рыбьей чешуей и скользкий причал.
Хотя он дрожал от холода и сырости, ему все еще казалось, что в этой скученной деревне есть очарование театральной декорации. И действительно, если бы кто-нибудь написал оперу о рыбаках Северной Адриатики, он мог бы взять всю внутреннюю гавань с ее лодками и загроможденными набережными и разместить ее на сцене Ла Скала. На заднем плане нужно было бы нарисовать только крошечный замок на заднем плане и узкие аллеи, разбегающиеся во всех направлениях и уже покрытые пятнами от влажной стирки.
Один из двух рыбаков провел его через арку в шумное кафе в углу ратуши. Пять веков австрийского правления не сильно изменили венецианские здания – над кафе по–прежнему был вырезан Лев Святого Марка, вделанный в каменную кладку, - равно как и прямые носы и каштановые волосы обитателей.
Незнакомец был невысокого роста, с темными гладкими волосами, худым острым лицом и очками, которые ему приходилось постоянно протирать в душной духоте помещения. Будучи парижанином, он попросил большую порцию кофе и коньяка, что удивило рыбака. С другой стороны, бренди, которое ему дали, удивило незнакомца. Затем все остальные вежливо не заметили, как он тайком заплатил рыбаку за поездку, и его вывели на дорогу, которая огибала залив и судостроительные верфи в Триест.
Кафе San Marco было намного больше, но, в отличие от нарочитого итальянского достоинства других больших кафе в Триесте, располагалось в удобном районе Миттель-Европа. Это могло произойти в любом из дюжины городов Австрийской империи: Праге, Будапеште, Зальцбурге или Сараево. Действительно, тем летом 1913 года многие сказали бы, что правление венского кафе было сильнее, чем правление престарелого императора в Вене. И они сказали бы это именно в таком месте, с его потемневшими позолоченными фресками, мрамором и зеркалами, среди стариков, играющих в шахматы, студентов, делающих домашние задания, писателей, пишущих, художников, спорящих, и журналистов, читающих газеты в рамочках из тростника, которые разносят официанты. И двое мужчин, которые могли бы назвать себя людьми средних лет, которые ничего не делают, кроме как разговаривают так тихо, как только могут, в оживленном кафе в середине утра.
Тот, с костлявым, аскетичным лицом и глубоко посаженными глазами, был графом, венецианский титул, равный маркизу из любого другого места, по крайней мере, так говорили венецианские графы. Он был одет с достоинством и небрежностью: широкополая шляпа, обвисший темно-бордовый галстук-бабочка и короткий легкий плащ, в то время как его изящные пальцы с кольцами, украшенными драгоценными камнями, постоянно поглаживали трость с серебряным набалдашником.
Сенатор Джанкарло Фальконе– который в Триесте не пользовался ни своим званием, ни настоящим именем, был ниже ростом, но сильным и громоздким по сравнению с кажущейся хрупкостью графа. У него был большой и крючковатый, но очень тонкий нос, который мог бы выглядеть зловеще, если бы не обнадеживающе мясистое лицо с выпуклыми темными глазами и легкой улыбкой. Его взъерошенные волосы теперь были белыми и редеющими, и хотя вы запомнили бы его хорошо одетым и ухоженным, вы бы не вспомнили, насколько именно, потому что это казалось безличным. Точно так же он выглядел успешным, но не в чем-то, что глубоко тронуло его.
Он посмотрел на свои наручные часы, но сказал только: “Я слышал, что их изобрели для Сантос-Дюмона, летчика”.
“Так вот почему ты носишь его?” Итальянец графа был триестинцем, Фальконе - пьемонтцем, но у них не было проблем с пониманием друг друга.
“Нет”. Фальконе указал на свой пиджак, застегнутый так высоко, что из-под галстука виднелся лишь короткий треугольник рубашки. “Как я могу достать под этим настоящие часы?”
“Ты рабыня моды”, - заметил граф.
“Возможно”, - спокойно сказал Фальконе.
Граф отхлебнул из крошечной кофейной чашечки. Маленькие изящные вещицы казались ему подходящими; невозможно представить, чтобы он поднимал пинту пива. “Я сожалею о том, что сюртуки ушли в прошлое. Кто-нибудь носит их в наши дни?”
“В Италии только члены королевской семьи, дипломаты и наиболее продажные из моих коллег. Я тоже сожалею о них. Но они нуждаются в искусном крое, чтобы правильно висели сзади, и их не следует носить тем, кто спешит. Конечно, в Лондоне вы все еще многих видите.”
“Ты собираешься туда?”
Фальконе медленно кивнул. “Возможно. Сначала в Брюссель, но, скорее всего, я найду то, что нам нужно, в Лондоне. Я мог бы быть там примерно в середине сентября – вы уже знаете дату освобождения?”
“Второе октября”.
Фальконе кивнул. “Времени достаточно. А твои новые друзья – они примут от тебя такие подарки без подозрений?”
“Только на днях я разговаривал с комендантом, готовил почву, пробудил его интерес ... Ах, я думаю, теперь это тот самый парень”.
Фальконе не обернулся, он просто увидел глаза графа, смотрящие через его плечо. “Он выглядит молодо”, - сказал граф. “Теперь он увидел журнал и гвоздику Альдо. Он подходит ... он представляется ... он садится ... Альдо подзывает официанта; как властно он это делает. Слуги гораздо лучше разбираются в величии, чем мы, бедные аристократы.”
“Кто-нибудь следит за ним?”
“Как я уже сказал, им не обязательно следовать за ним сюда: все официанты - шпионы полиции или кого-то еще”.
“Тогда почему мы встречаемся здесь - как заговорщики в кафе?”
“Потому что официанты в любом другом респектабельном кафе тоже шпионы. Нельзя ожидать, что хороший официант будет жить на такие чаевые, которые даю я. Известно, что я участвовал в заговоре здесь в течение двадцати лет: было бы крайне подозрительно, если бы меня увидели участвующим в заговоре в другом месте.” Он откинулся на спинку стула и выпустил тонкое облачко дыма, которое тут же развеял торопливый официант. “Поверь мне, это единственный способ; ты забыл, насколько тесен мир в Триесте. Но я не легкомысленно отношусь к опасностям. Не только от австрийцев, но теперь и от словенцев.”
“Словенцы? Те фермеры из Карсо?”
“В наши дни еще немного. Теперь словенцам дают деньги на развитие того, что они называют своим "народным искусством", и им оказывают содействие при наборе в полицию. Таким образом, они надеются удержать нас, итальянцев, на своем месте, а словенцев - слишком занятыми, чтобы придумывать собственные заговоры. Австрийцы могут найти ленивый способ делать что угодно, даже управлять империей. Но иногда это срабатывает, поэтому я прошу вас, будьте предельно осторожны, особенно когда покидаете Триест.”
“Сегодня днем я уезжаю в Венецию”, - пробормотал Фальконе, его беспокойство вернулось в полную силу. “Теперь, мы можем это уладить ... ? ”
“Теперь ты можешь осмотреться. Он занят разговором с Альдо”.
Фальконе повернулся, словно ища официанта, и одарил парижанина быстрым оценивающим взглядом. “Его одежда - позор. Просто взглянув на него, вы бы поняли, что он выполз на берег в корзине с рыбой.”
“Ты слишком сильно судишь о мужчинах по их одежде”.
“Но полиция судит о людях по тому, как они въезжают в страну”.
“Мальчик ничего не знает о наших предложениях, он просто должен сообщить нам, будет ли Поэт ... доступен. И когда, имея дело с Поэтом, приходится мириться с небольшой напускной секретностью ”. Граф зажег сигарету и вставил ее в длинный янтарный мундштук. “Вы слышали историю о его бегстве из Парижа, когда он впервые отправился в Аркашон? Все эти полуночные встречи и контрабанда его чемоданов из отеля в отель. Удивительно, что весь Париж не сбежался посмотреть. ”
Все еще выглядя раздраженным, Фальконе спросил: “От кого он убегал в тот раз? – от должников или от женщины?”
“И то, и другое, я полагаю. Он ничего не делает наполовину. На что мы и рассчитываем, не так ли? Нам нужно его имя, его репутация ”.
“Да, да, конечно”. Фальконе говорил рассеянно. Он уставился на столешницу, на пустые чашки, кофейные пятна и сигаретный пепел на скатерти, затем медленно обвел взглядом снующих официантов и услышал непрерывный звон посуды и разговоры. Он покачал головой.
Граф хорошо прочитал его мысли и сказал сухо, но сочувственно: “Да, вся жизнь кажется такой обыденной и неизменной. И иногда смотришь на женщину и понимаешь, чего она ожидает, и удивляешься, как вообще можно ... Но ты оказываешься на высоте положения, когда приходит время. Я полагаю, что примерно то же самое происходит с солдатами в бою. Но, возможно, некоторые мужчины, как Поэт, не страдают подобными сомнениями. Они живут в более широком масштабе. И подавай нам пример, чтобы мы тоже иногда могли достигать величия. Мы, итальянцы, особенно восприимчивы к этому. И это тоже то, на что мы рассчитываем, не так ли? Итак, я говорил вам, что никто не последует за посыльным сюда, так что мне следует подать сигнал Альдо, чтобы он привел его сюда? ”
Несмотря на свое беспокойство, Фальконе криво улыбнулся. “Твой цинизм не лишен величия, старый друг”.
“Цинизм - мой хлеб насущный”, - просто сказал граф. “Я живу не ради хлеба; он позволяет мне жить. Теперь, может быть, послушаем новости из Аркашона?”
2
В комнате было сыро. В разгар лета было сыро, и так будет продолжаться круглый год, пока весь многоквартирный дом вокруг нее не рухнет, вероятно, из-за сырости. Но камни выживут, как они пережили то, что были частью римского амфитеатра, погребенного внизу, а затем в стенах венецианского склада, и, вероятно, переживут все, что было построено дальше. И все же сырость сочилась из Кастелло на холме позади и поднималась по ним, как сок по дереву – хотя было бы лучше, если бы кошек было меньше и они были бы лучше воспитаны. Менее чем в ста ярдах от Торговой палаты города и его самой модной торговой улицы триестинцы продолжали бы жить в таких многоквартирных домах.
Но не двое мужчин, сидящих за обшарпанным столом в комнате на первом этаже; они снимали ее только по часам для нерегулярных встреч. А для старшего из них, худощавого седобородого мужчины в очках и в академическом беспорядке одежды, еще ни одна встреча не была более необычной. Он нервно пересчитывал небольшие стопки золотых монет – английские соверены, наполеоны, немецкие монеты достоинством в 20 марок и австрийские монеты достоинством в 20 крон - намеренно случайная коллекция. Они только что закончили нервный спор о том, как их потратить.
“Тысяча четырьсот крон - как можно ближе”, - сказал он несчастным голосом. “Это много или мало за человеческую жизнь?”
“Определенно дорого. Но это включает в себя стоимость проезда, а также для Янковича. И предполагается, что это люди умелые и опытные ”. Второй мужчина был приземистым и мускулистым, с усами, которые не были ни слишком индивидуальными, ни слишком скромными, но подстриженными, чтобы точно соответствовать иерархии его профессии. Однако его одежда не давала ни малейшего представления о том, что это было, поскольку он снял большую часть одежды и готовился надеть длинный плотный черный плащ. Он не спешил, потому что в комнате было не только сыро, но и жарко.
“И я надеюсь, вы понимаете, что, несмотря на всю спешку, большая часть этого должна была поступить из губернаторского фонда содействия нашему народному творчеству ”. Они оба говорили на местном славянском диалекте.
“Губернатору все равно, что мы делаем с деньгами. Ему, конечно, наплевать на наше искусство, он просто хочет стравить нас с итальянцами. И меня это устраивает: я собираюсь сыграть с важным итальянцем прямо с поля ”.
“Но как мне объяснить, что случилось с деньгами?”
“Вы казначей, что вы обычно говорите? Заявляете, что итальянец присвоил их. Спешка - это не моя вина, это из-за того, что непогребенный труп графа в кои-то веки вдруг придумал настоящий заговор.”
“Вы ничего не собираетесь с ним сделать?” Казначей забеспокоился еще больше.
“Нет. Для него мне нужны реальные доказательства. Он слишком похож на памятник древности”. Все равно в его голосе звучало сожаление. “И в последнее время он подлизывается к губернатору. Но он не может быть главарем того, что они замышляют, только не за столиком в "Сан-Марко”."
“Значит, ты ничуть не приблизился к разгадке, что это такое?”
“Я, во всяком случае, еще не выяснил. Мальчик-француз просто передавал сообщения, которых он не понимал. Мне пришлось притвориться, что я на их стороне, и он бы заподозрил неладное, если бы я начал тушить сигары о его яйца.” Он покосился на свои часы, лежащие на столе, и начал застегивать черный плащ.
Казначей глубоко вздохнул и сказал: “Значит, мы – вы - собираемся казнить человека, даже не зная, в чем он виноват?”
“Я знаю, что он виновен в попытке развязать войну между Австрией и Италией. Что еще? – это единственный способ завладеть Триестом. Они могут думать, что смогут украсть фундамент без того, чтобы дом рухнул, что австрийцы не будут сражаться за свой единственный настоящий порт, но ... кто бы ни победил в такой войне, это будем не мы ”.
Он яростно встряхнул свой плащ. “Здесь чертовски жарко, чтобы злиться в нем. Я в нем закиплю”. Он снова встряхнул его, чтобы впустить побольше воздуха. “И если отправка назойливого итальянца экспрессом в ад предотвратит войну, то это дешево по цене ... Они будут здесь через несколько минут: Янкович их проводит. Ты и деньги просто держитесь подальше от посторонних глаз, пока мы снова не спустимся. ”