Дьявольский сад
Ричард Монтанари
ПРОЛОГ
СЕВЕРО-ВОСТОЧНАЯ ЭСТОНИЯ – МАРТ 2005 г.
Елена Кесккула знала, что они придут в полночь, омытые кровью древних, точно так же, как она многое узнала за свои пятнадцать лет. Как эннустайя из своей деревни – гадалка и мистик, к чтению которой обращались верующие даже из Таллина и Санкт-Петербурга, – она всегда могла заглянуть в будущее. В семь лет она увидела, что маленькая картофельная ферма ее семьи наводнена паразитами. В десять она увидела Яака Линда, лежащего в поле в Нальчике, почерневшая плоть его ладоней срослась с ликом Святого Христофора. В двенадцать лет она предсказала наводнения, которые смыли большую часть ее деревни, увидела торфяные болота, заваленные мертвым скотом, яркие зонтики, плывущие по рекам грязи. За свое короткое время она видела терпение злых людей, разбитые сердца детей, оставшихся без матери, обнаженные души всех вокруг от стыда, вины, желания. Для Елены Кесккула настоящее всегда было прошлым.
Чего она не видела, чему было отказано в ужасном благословении ее второго зрения, так это мукам от того, что она приносила жизни в этот мир, той глубине, до которой она любила этих детей, которых никогда не узнает, горю от такой потери.
И кровь.
Так много крови…
Он пришел к ней в постель теплым июльским вечером, почти девять месяцев назад, ночью, когда аромат цветов руты наполнял долину, а река Нарва текла тихо. Она хотела сразиться с ним, но знала, что это бесполезно. Он был высоким и сильным, с большими руками и худощавым мускулистым телом, покрытым татуировками злодея веннасконда. Наркобарон, ростовщик, вымогатель, вор, он передвигался как призрак в ночи, правя городами и селами Ида-Вирумаа с безжалостностью, неизвестной даже во времена советской оккупации.
Его звали Александр Сависаар.
Елена впервые увидела его, когда была ребенком, стоящим на месте серого волка. Тогда она знала, что он придет к ней, войдет в нее, хотя в то время была слишком молода, чтобы понять, что это значит.
Утром он улизнул так же тихо, как и пришел. Елена знала, что он оставил в ней свое семя и что однажды он вернется, чтобы пожать то, что посеял.
В течение многих последующих месяцев Елена видела его глаза каждое мгновение бодрствования, чувствовала его теплое дыхание на своем лице, жестокую силу его прикосновений. Иногда ночами, когда воздух был неподвижен, она слышала музыку. Те, кто шептались о нем, говорили, что в такие ночи Александр Сависаар сидел на холме Сабер, возвышающемся над деревней, и играл на флейте, его длинные светлые волосы развевались балтийским ветром. Говорили, что он был весьма сведущ в Мусоргском и Чайковском. Елена не знала об этих вещах. Что она действительно знала, так это то, что много раз, когда его песня взлетала над долиной, жизнь внутри нее пробуждалась.
Поздней зимней ночью появились младенцы, две идеальные девочки, одна мертворожденная, каждая завернута в тонкую вуаль, истинный признак второго зрения.
К Елене пришло и ушло сознание. В своем лихорадочном сне она увидела мужчину – финна, судя по одежде, манерам и акценту, мужчину с туманно-белыми волосами, – стоящего в ногах кровати. Она видела, как ее отец торговался с этим человеком, взял его деньги. Мгновение спустя финн ушел с новорожденными, оба ребенка были закутаны в черную шерстяную куртку из текка для защиты от холода. На полу, возле камина, он оставил третий сверток, окровавленные тряпки безжизненной грудой. Ее материнские инстинкты боролись со страхом, Елена попыталась подняться с кровати, но обнаружила, что не может пошевелиться. Она плакала, пока не иссякли слезы. Она плакала от ужасного осознания того, что эти младенцы, потомство Александра Сависаара, исчезли. Их продали ночью, как скот.
И ад был бы известен.
Она почувствовала его прежде, чем увидела. На рассвете он заполнил дверной проем, его плечи опирались на косяки, его аура была алой от ярости.
Елена закрыла глаза. Будущее пронеслось через нее, как бешеная река. Она увидела отрубленные головы на столбах ворот у дороги, ведущей к ферме, обугленные и разбитые черепа ее отца и брата. Она увидела их тела, сложенные в сарае.
Когда утро поднялось над холмами на востоке, Александр Сависаар выволок Елену на улицу, кровь между ее ног оставляла на снегу неровную красную полосу. Он прислонил ее к величественной ели за домом, дереву, вокруг которого Елена и ее брат Андрес с детства обматывали ленточки каждое зимнее солнцестояние.
Он поцеловал ее один раз, затем вытащил нож. Голубая сталь блеснула в утреннем свете. От него пахло водкой, олениной и новой кожей.
“Они мои, прорицательница, и я найду их”, - прошептал он. “Неважно, сколько времени это займет”. Он поднес острие своего лезвия к ее горлу. “Они мои опекуны, и с ними я буду бессмертен”.
В этот момент Елене Кесккула явилось мощное видение. В нем она увидела другого мужчину, хорошего мужчину, который воспитает ее драгоценных дочерей как своих собственных, человека, который стоял в саду смерти и выжил, человека, который однажды, на поле крови далеко отсюда, встретится лицом к лицу с самим дьяволом.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ОДИН
ИДЕН ФОЛЛС, НЬЮ-ЙОРК – ЧЕТЫРЕ ГОДА СПУСТЯ
В тот день, когда Майкл Роман понял, что будет жить вечно, через пять лет после последнего дня своей жизни, весь его мир стал розовым. Причем пастельно-розовый: розовые скатерти, розовые стулья, розовые цветы, розовые креповые баннеры, даже огромный розовый зонт, украшенный улыбающимися розовыми кроликами. Там были розовые чашки и тарелки, розовые вилки и салфетки, тарелка, доверху уставленная розовыми кексами с глазурью.
Единственное, что удерживало объект от включения в список недвижимости Candy Land Realty, - это небольшой участок зеленой травы, едва заметный под лабиринтом алюминиевых складных столов и пластиковых стульев, трава, которая, несомненно, никогда не будет прежней.
Затем было другое видение зеленого. Уходящий зеленый. Деньги.
Напомни, сколько все это стоило?
Стоя за домом, Майкл думал о том, как впервые увидел его и каким совершенным он казался.
Дом представлял собой кирпичное здание в колониальном стиле с тремя спальнями, ставнями цвета буйволовой кожи и пилястрами в тон, расположенное вдали от извилистой дороги. Даже для пригорода он был изолированным, расположенным на вершине небольшого холма, окруженным платанами, защищенным как от дороги, так и от соседей живой изгородью высотой по пояс. За домом находился гараж на две машины, садовый сарай, широкий двор с решетчатой решеткой. Участок быстро перешел в лес, спускавшийся к извилистому ручью, который бежал к реке Гудзон. Ночью здесь становилось устрашающе тихо. Для Майкла, выросшего в городе, перемены дались тяжело. Поначалу изоляция доконала его; Эбби тоже, хотя она никогда бы в этом не призналась. Ближайшие дома находились примерно в четверти мили в обе стороны. Листва была густой, и летом казалось, что живешь в гигантском зеленом коконе. Дважды за последний год, когда во время шторма отключалось электричество, Майклу казалось, что он на Луне. С тех пор он запасся батарейками, свечами, консервами и даже парой керосиновых обогревателей. При необходимости они, вероятно, могли бы прожить неделю на Юконе.
“Клоун будет здесь в час”.
Майкл обернулся и увидел, что его жена пересекает двор, неся тарелку с розовым печеньем в глазури. На ней были обтягивающие белые джинсы и светло-голубая футболка с эмблемой Колумбийского университета Roar Lion Roar и сандалии-шлепанцы из аптеки. Каким-то образом ей все еще удавалось выглядеть как Грейс Келли.
“Твой брат приедет?” Спросил Майкл.
“Будь милым”.
Тридцатиоднолетняя Эбигейл Рид Роман была на четыре года моложе своего мужа. В отличие от рабочего детства Майкла, она выросла в поместье в Паунд-Ридж, в семье всемирно известного кардиохирурга. Там, где терпению Майкла, казалось, временами не было предела – его темперамент обычно колебался на постоянной отметке 211 градусов по Фаренгейту, часто повышаясь, – его жена держалась на плаву. Пока ее не загнали в угол. Затем в Калькутте появились грызуны, которые преклонялись перед ее свирепостью. Почти десять лет работы медсестрой отделения неотложной помощи в центральной больнице Нью-Йорка сделают это с вами; десять лет головокружений, ПХП, взорванных жизней, разорванных людей и сломанных душ.
Но это была другая жизнь.
“Ты заморозил торт?” Спросила Эбби.
Черт, подумал Майкл. Он совсем забыл об этом, что было на него не похоже. Он не только готовил большую часть еды в своей маленькой семье, но и был мастером на все руки. Известно, что его Биеннале заставляло плакать взрослых мужчин. “Я этим занимаюсь”.
Возвращаясь трусцой к дому, уворачиваясь от розовых майларовых шариков, Майкл думал об этом дне. С тех пор как год назад они переехали из города, у них не было так много вечеринок. Когда Майкл был маленьким, крошечная квартирка его родителей в Квинсе, казалось, постоянно была заполнена друзьями, соседями и родственниками, а также посетителями семейной пекарни, симфония восточноевропейских и прибалтийских языков парила над пожарной лестницей и над улицами Астории. Даже за последние несколько лет, с момента его стремительного взлета в офисе окружного прокурора, они с Эбби обнаружили, что каждый год устраивают по крайней мере несколько коктейльных вечеринок или званых обедов для избранных политических гостей.
Однако здесь, в пригороде, все замедлилось, почти остановилось. Казалось, все вращается вокруг девочек. Возможно, это был не лучший карьерный шаг, но Майкл понял, что по-другому и не хотел. В тот день, когда в их жизни появились девочки, все изменилось.
Десять минут спустя, стоя на кухне с покрытым глазурью и украшенным тортом, Майкл услышал, как четыре маленькие ножки приблизились и остановились.
“Как мы выглядим, папа?”
Майкл резко обернулся. Когда он увидел своих четырехлетних дочерей-близнецов, стоящих там, держась за руки, одетых в одинаковые белые платья – с розовыми лентами, конечно, – его сердце воспарило.
Шарлотта и Эмили. Две половинки его сердца.
Возможно, он будет жить вечно.
К полудню вечеринка была в самом разгаре. Иден Фоллс был маленьким городком в округе Крейн, недалеко от берегов реки Гудзон, примерно в пятидесяти милях от Нью-Йорка. Расположенный к северу от округа Вестчестер - и, следовательно, дальше от Манхэттена, и, следовательно, более доступный для молодых семей – он, казалось, мог похвастаться непомерным количеством детей в возрасте до десяти лет.
Майклу показалось, что приглашены все до единого. Он задумался: сколько друзей вообще может быть у четырехлетних девочек? Они еще даже не ходили в школу. У них были свои страницы в Facebook? Они вели твиттер? Социальная сеть в Chuck E Cheese?
Майкл оглядел вечеринку. Всего на вечеринке было около двадцати детей и их мам, все в той или иной версии J. Crew, Banana Republic или Эдди Бауэра. Дети вызывали постоянный ажиотаж. Все мамы стояли вокруг с мобильными телефонами наготове, тихо болтая, потягивая травяной чай с малиной асаи.
В половине первого Майкл вынес торт. Среди охов и аххх его дочери выглядели чем-то озабоченными, нахмурив брови. Майкл поставил огромный торт на один из столов, опустился на их уровень.
“Хорошо выглядит?” спросил он.
Девушки дружно кивнули.
“Однако нам было кое-что интересно”, - сказала Эмили.
“Что, милая?”
“Это органический торт?”
В устах четырехлетнего ребенка это слово звучало по-китайски. “Органический”?
“Да”, - сказала Шарлотта. “Нам нужен органический пирог. И без гутена. Это без гутена?”
Майкл взглянул на Эбби. “Они что, снова смотрели ”Фуд Нетворк"?"
“Хуже”, - сказала Эбби. “Они делали для меня повторы "Здорового аппетита" на Tivo с Элли Кригер”.
Вскоре Майкл понял, что требуется ответ. Он посмотрел на землю, на небо, на деревья, снова на свою жену, но нигде не нашел укрытия. “Ну, хорошо, я бы сказал, что в этом торте нет гутена”.
Шарлотта и Эмили подарили ему рыбий глаз.
“Я имею в виду, ” продолжил он, залезая в свой адвокатский чемоданчик с фокусами. “В нем отсутствуют черты гутена”.
Девочки посмотрели друг на друга так, как смотрят близнецы, словно между ними передалось тайное знание. “ Все в порядке, ” наконец сказала Шарлотта. “ Ты хорошо готовишь праздничный торт.
“Спасибо, дамы”, - сказал Майкл с огромным облегчением, а также с некоторым недоверием, учитывая, что это был всего лишь третий торт, который он им испек, и было трудно поверить, что они помнят первые два.
Когда Майкл готовился разрезать торт, он увидел, что мамы перешептываются друг с другом. Все они смотрели в сторону дома, взбивали волосы, поправляли одежду, разглаживали щеки. Для Майкла это могло означать только одно. Приехал Томми.
Томас Кристиано был одним из старейших друзей Майкла, человеком, с которым Майкл в ярком наряде юности закрывал все бары в Квинсе, и не мало на Манхэттене; единственным человеком, который когда-либо видел Майкла плачущим, и это было в ту ночь, когда Майкл и Эбби привезли Шарлотту и Эмили домой. По сей день Майкл утверждал, что это была пыльца. Томми знал лучше.
Когда Томми и Майклу было за двадцать, они наводили священный ужас. Томми с его смуглой внешностью и плавными линиями; Майкл с его мальчишеским лицом и глазами цвета океана. У них были эти Старски и Хатч, Холл и Оутс, смуглые и светлые. Они оба были около шести футов ростом, хорошо одеты и излучали уверенность, которая приходит с авторитетом. Если вкусы Томми пришлись по вкусу Миссони и Валентино, Майклу понравились Ральф Лорен и Лэндс Энд. Они были динамичным дуэтом.
Но это тоже было несколько лет назад.
Томми с важным видом шествовал по лужайке за домом, как всегда, напоказ. Даже на детской вечеринке он был в образе – черная футболка от Армани, кремовые льняные брюки, черные кожаные мокасины. Даже на детской вечеринке, или особенно на детской вечеринке, Томми знал, что там будет много женщин в возрасте от двадцати до тридцати лет, и что определенная часть будет разведена, разведена отдельно или отделяющейся от семьи. Томми Кристиано играл в проценты. Это была одна из причин, по которой он был одним из самых уважаемых прокуроров округа Куинс, штат Нью-Йорк.