Ричард Монтанари
Девушки-четки
ВЕРБНОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ, 11:55 ВЕЧЕРА
Возможно, их вообще нет
В этой девушке есть зимняя грусть, глубоко укоренившаяся меланхолия, которая противоречит ее семнадцати годам, смех, который никогда полностью не вызывает какой-либо внутренней радости.
Вы постоянно видите их на улице; та, что идет одна, крепко прижимая к груди книги, устремив взгляд в землю, вечно погруженная в свои мысли. Это она прогуливается на несколько шагов позади других девочек, довольная тем, что ей подбрасывают редкий кусочек дружбы. Та, кто нянчится с ней на протяжении всех этапов подросткового возраста. Та, кто отказывается от своей красоты, как будто это было факультативно.
Ее зовут Тесса Энн Уэллс.
Она пахнет свежесрезанными цветами.
"Я тебя не слышу", - говорю я.
"... лордасвидди", - доносится тоненький голосок из часовни. Это звучит так, как будто я разбудил ее, что вполне возможно. Я забрала ее рано утром в пятницу, а сейчас почти полночь воскресенья. Она молилась в часовне более или менее безостановочно.
Конечно, это не официальная часовня, а всего лишь переоборудованный чулан, но он оснащен всем необходимым для размышлений и молитвы.
"Так не пойдет", - говорю я. "Ты знаешь, что крайне важно извлекать смысл из каждого слова, не так ли?"
Из часовни: "Да".
"Подумайте, сколько людей по всему миру молятся в этот самый момент. Почему Бог должен слушать тех, кто неискренен?"
"Без причины".
Я наклоняюсь ближе к двери. "Ты бы хотела, чтобы Господь проявил к тебе такое презрение в день восхищения?"
"Нет".
"Хорошо", - отвечаю я. "Какое десятилетие?"
Ей требуется несколько мгновений, чтобы ответить. В темноте часовни действовать нужно на ощупь.
Наконец, она говорит: "Третья".
"Начни сначала".
Я зажигаю оставшиеся обеты. Я допиваю свое вино. Вопреки тому, во что многие верят, обряды таинств не всегда являются торжественными мероприятиями, а, скорее, часто являются поводом для радости и празднования.
Я как раз собираюсь напомнить Тессе, когда она с ясностью, красноречием и важностью снова начинает молиться:
"Радуйся, Мария, полная благодати, Господь с тобою..."
Есть ли звук прекраснее, чем молитва девственницы?
"Благословенна ты среди женщин ... "
Я смотрю на часы. Уже за полночь.
"И благословен плод чрева твоего, Иисус..."
Пришло время.
"Святая Мария, матерь Божья..."
Я достаю шприц из футляра. Игла поблескивает в свете свечи. Святой Дух здесь.
"Молись за нас, грешных..."
Страсть началась.
"Сейчас и в час нашей смерти..."
Я открываю дверь и вхожу в часовню.
Аминь.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
1
ПОНЕДЕЛЬНИК, 3:05 УТРА
Есть час, хорошо известный всем, кто просыпается, чтобы встретить его, время, когда тьма полностью сбрасывает покров сумерек и улицы становятся тихими, время, когда тени собираются, сливаются воедино, растворяются.Время, когда те, кто страдает, не верят в рассвет.
В каждом городе есть свой квартал, своя неоновая Голгофа.
В Филадельфии она известна как Саут-стрит.
Этой ночью, когда большая часть Города Братской Любви спала, а реки безмолвно текли к морю, торговец мясом промчался по Саут-стрит подобно сухому, обжигающему ветру. Между Третьей и Четвертой улицами он толкнул кованые железные ворота, прошел по узкому переулку и вошел в частный клуб под названием Paradise. Горстка посетителей, разбросанных по залу, встретилась с ним взглядом, но тут же отвела глаза. Во взгляде разносчика они увидели портал в свои собственные почерневшие души и знали, что если они привлекут его внимание, хотя бы на мгновение, понимание будет невыносимым.
Для тех, кто знал его ремесло, разносчик был загадкой, но не той головоломкой, которую кто-то стремился разгадать.
Он был крупным мужчиной, значительно выше шести футов ростом, с широкой осанкой и большими грубыми руками, которые обещали расплату тому, кто встанет у него на пути. У него были волосы пшеничного цвета и холодные зеленые глаза, глаза, которые в свете свечей вспыхивали ярким кобальтом, глаза, которые могли охватить горизонт одним взглядом, ничего не упуская. Над его правым глазом был блестящий келоидный шрам, бугорок эластичной ткани в форме перевернутой буквы V. На нем было длинное черное кожаное пальто, которое натягивало мощные мышцы спины.
Он приходил в клуб уже пять вечеров подряд, и этой ночью ему предстояло встретиться со своим покупателем. В "Парадайзе" нелегко назначать встречи. Дружба была неизвестна.
Разносчик сидел в глубине сырого подвального помещения за столиком, который, хотя и не был зарезервирован для него, стал его по умолчанию. Несмотря на то, что в Paradise поселились игроки всех мастей и пород, было ясно, что разносчица принадлежала к другой породе.
Из динамиков за стойкой звучали Мингус, Майлз, Монк; на потолке - замызганные китайские фонарики и вращающиеся вентиляторы, покрытые контактной бумагой с древесной зернистостью. Горели рожки черничного ладана, рассеивая сигаретный дым, наполняя воздух сырой фруктовой сладостью.
В три десять в клуб вошли двое мужчин. Один был покупателем, другой - его опекуном. Они оба посмотрели в глаза разносчику. И поняли.
Покупатель, которого звали Гидеон Пратт, был приземистым лысеющим мужчиной лет пятидесяти с небольшим, с раскрасневшимися щеками, беспокойными серыми глазами и отвисшими, как расплавленный воск, щеками. На нем был плохо сидящий костюм-тройка, а пальцы были искривлены артритом. Его дыхание было зловонным. Его зубы были охристыми и редкими.
За ним шел мужчина покрупнее - даже крупнее разносчика. На нем были зеркальные солнцезащитные очки и джинсовый плащ. Его лицо и шея были украшены сложной паутиной та моко, племенных татуировок маори.
Не говоря ни слова, трое мужчин собрались, затем прошли по короткому коридору в кладовку.
В задней комнате отеля Paradise было тесно и жарко, она была заставлена коробками с некачественным алкоголем, парой поцарапанных металлических столов и покрытым плесенью обшарпанным диваном. Старый музыкальный автомат мерцал угольно-синим светом.
Оказавшись в комнате, закрыв дверь, крупный мужчина, известный на улице под именем Диабло, грубо обыскал разносчика на предмет оружия и проводов, пытаясь установить контроль над собой. Пока он это делал, разносчик заметил татуировку из трех слов у основания шеи Диабло. Она гласила: "ПОЛУКРОВКА НА ВСЮ ЖИЗНЬ". Он также заметил рукоятку хромированного револьвера "Смит и Вессон" за поясом крупного мужчины.
Убедившись, что разносчик был безоружен и не носил подслушивающих устройств, Диабло отошел за спину Пратта, скрестил руки на груди и стал наблюдать.
"Что у вас есть для меня?" Спросил Пратт.
Разносчица задумалась над мужчиной, прежде чем ответить ему. Они достигли момента, который наступает при каждой сделке, момента, когда поставщик должен очиститься и выложить свой товар на бархат. Разносчик медленно сунул руку за пазуху своего кожаного пальто - здесь не было никаких тайных движений - и достал пару снимков "полароид". Он протянул их Гидеону Пратту.
На обеих фотографиях были полностью одетые чернокожие девочки-подростки в вызывающих позах. Та, которую звали Таня, сидела на крыльце своего рядового дома и посылала фотографу воздушный поцелуй. Алисия, ее сестра, обратилась в вампира на пляже в Уайлдвуде.
Когда Пратт внимательно рассматривал фотографии, его щеки на мгновение вспыхнули пунцовым, дыхание перехватило. "Просто ... красивая", - сказал он.
Диабло взглянул на снимки, не заметив никакой реакции. Он снова перевел взгляд на разносчика.
"Как ее зовут?" Спросил Пратт, показывая одну из фотографий.
"Таня", - ответил разносчик.
"Тан-я", - повторил Пратт, разделяя слоги, как будто хотел разобраться в сути девушки. Он вернул одну из фотографий, затем взглянул на фотографию в своей руке. "Она очаровательна", - добавил он. "Озорная. Я могу сказать".
Пратт прикоснулся к фотографии, нежно проведя пальцем по глянцевой поверхности. Казалось, он на мгновение задумался, затем положил фотографию в карман. Он вернулся к настоящему моменту, к текущим делам. - Когда?
"Сейчас", - ответил разносчик.
Пратт отреагировал с удивлением и восторгом. Он этого не ожидал. "Она здесь?"
Разносчица кивнула.
"Где?" - спросил Пратт.
"Поблизости".
Гидеон Пратт поправил галстук, расправил жилет на своем выпуклом животе, пригладил те редкие волосы, которые у него еще оставались. Он глубоко вздохнул, обретая свою ось, затем указал на дверь. "Ну что, пойдем?"
Разносчица снова кивнула, затем посмотрела на Диабло, ожидая разрешения. Диабло подождал мгновение, еще больше укрепляя свой статус, затем отошел в сторону.
Трое мужчин вышли из клуба, перешли Саут-стрит на улицу Орианна. Они продолжили движение по Орианна-стрит, выйдя на небольшую парковку между зданиями. На стоянке стояли две машины: ржавый фургон с затемненными стеклами и Крайслер последней модели. Диабло поднял руку, шагнул вперед и заглянул в окна Крайслера. Он повернулся, кивнул, и Пратт с разносчиком подошли к фургону.
"У вас есть оплата?" спросил разносчик.
Гидеон Пратт похлопал себя по карману.
Разносчик быстро перевел взгляд с одного мужчины на другого, затем полез в карман своего пальто и достал связку ключей. Прежде чем он смог вставить ключ в пассажирскую дверь фургона, он уронил их на землю.
И Пратт, и Диабло инстинктивно опустили глаза, на мгновение отвлекшись.
В следующее, тщательно продуманное мгновение разносчик наклонился, чтобы поднять ключи. Вместо того, чтобы поднять их, он сжал в руке ломик, который ранее вечером засунул за правое переднее колесо. Поднявшись, он развернулся на каблуках и ударил стальным прутом Диабло в центр лица, превратив нос мужчины в густой алый пар из крови и разрушенных хрящей. Это был хирургически нанесенный удар, идеально рассчитанный, предназначенный для того, чтобы искалечить и вывести из строя, но не убить. Левой рукой разносчик снял револьвер "Смит и Вессон" с пояса Диабло.
Ошеломленный, на мгновение сбитый с толку, руководствуясь животным инстинктом вместо разума, Диабло бросился на торговку, его поле зрения теперь было затуманено кровью и непроизвольными слезами. Его движение вперед было встречено рукоятью "Смит-и-Вессона", взмахнутого со всей силой недюжинной силы разносчика. От удара шесть зубов Диабло вылетели в прохладный ночной воздух, а затем со стуком упали на землю, как множество рассыпанных жемчужин.
Диабло рухнул на изрытый асфальт, воя в агонии.
Будучи воином, он перекатился на колени, поколебался, затем поднял глаза, ожидая смертельного удара.
"Бегите", - сказал разносчик.
Диабло на мгновение остановился, его дыхание теперь вырывалось прерывистыми, хриплыми вздохами. Он сплюнул полный рот крови и слизи. Когда разносчик взвел курок оружия и приставил кончик ствола себе ко лбу, Диабло понял, насколько мудро подчиниться приказу этого человека.
С большим усилием он поднялся, пошатываясь, побрел по дороге в сторону Саут-стрит и исчез, ни разу не отведя глаз от разносчика.
Затем разносчица повернулась к Гидеону Пратту.
Пратт попытался принять угрожающую позу, но это не было его даром. Он столкнулся с моментом, которого боятся все убийцы, с жестоким подсчетом его преступлений против человека, против Бога.
"Ч-кто вы?" Спросил Пратт.
Разносчик открыл заднюю дверь фургона. Он спокойно положил пистолет и лом и снял толстый ремень из воловьей кожи. Он обмотал костяшки пальцев жесткой кожей.
"Тебе снятся сны?" - спросил разносчик.
"Что?"
"… Тебе… снятся сны?"
Гидеон Пратт потерял дар речи.
Для детектива Кевина Фрэнсиса Бирна из отдела по расследованию убийств Департамента полиции Филадельфии ответ был спорным вопросом. Он долгое время выслеживал Гидеона Пратта и точно и заботливо заманил его в этот момент, сценарий, который вторгся в его мечты.
Гидеон Пратт изнасиловал и убил пятнадцатилетнюю девочку по имени Дейдра Петтигрю в Фэрмаунт-парке, и департамент почти отказался от попыток раскрыть это дело. Это был первый раз, когда Пратт убил одну из своих жертв, и Бирн знал, что выманить его будет нелегко. Бирн потратил несколько сотен часов своего собственного времени и много ночей сна в ожидании этой самой секунды.
И теперь, когда о рассвете в Городе Братской Любви ходили смутные слухи, когда Кевин Бирн выступил вперед и нанес первый удар, пришла его расписка. Двадцать минут спустя они были в зашторенном отделении неотложной помощи больницы Джефферсона. Гидеон Пратт стоял прямо по центру, Бирн с одной стороны, штатный интерн по имени Аврам Хирш - с другой.
У Пратта на лбу была шишка размером и формой с гнилую сливу, окровавленная губа, темно-фиолетовый синяк на правой щеке и то, что могло быть сломанным носом. Его правый глаз почти полностью заплыл. Передняя часть его некогда белой рубашки стала темно-коричневой, покрытой запекшейся кровью.
Когда Бирн смотрел на этого человека - униженного, приниженного, опозоренного, пойманного - он думал о своем собственном напарнике по отделу убийств, устрашающем куске железа по имени Джимми Пьюрифи. Джимми бы это понравилось, подумал Бирн. Джимми нравились персонажи, которых в Филадельфии, казалось, было бесконечное множество. Уличные профессора, пророки-наркоманы, проститутки с мраморными сердцами.
Но больше всего детективу Джимми Пьюрифи нравилось ловить плохих парней. Чем хуже был человек, тем больше Джимми наслаждался охотой.