Кевин пришел в ярость, когда узнал, что я была дома и забрала дневники, планшеты, мобильные телефоны и паспорта, хотя меня сопровождал полицейский. Он все еще был сбит с толку, все еще сохранял лояльность Руби и Джоди.

Кевин сказал копам, что хочет обвинить меня в грабеже, но они посмеялись, напомнив, что у меня столько же прав забирать вещи из дома, сколько и у него.

«Кевин был очень разочарован таким ответом и пообещал, что с нами скоро свяжется его адвокат», – записал один из них в отчете.

Мне было жаль Кевина – несмотря ни на что.

Я отдала все, что взяла из дома, полицейским, а они вернули эти вещи Кевину. В тот момент все это меня не интересовало. Я ждала, когда будет совершено правосудие.

Сначала Руби высказывалась в защиту Джоди, но быстро забыла о лояльности, сообразив, что может улучшить собственное положение, пойдя против подруги. Признав свою вину и согласившись дать показания против Джоди, Руби постаралась выставить себя жертвой манипуляций, повлекших за собой насилие над детьми. С нынешним уклоном Юты в сторону реабилитации, а не наказания, стратегия Руби была ясна: изобразить раскаяние, не высовываться и рассчитывать на досрочное освобождение за хорошее поведение.

Признание Руби своей вины по четырем случаям насилия над детьми с отягчающими обстоятельствами означало максимальный срок в тридцать лет с минимальным отбытием четырех. Добавление новых обвинений на это не повлияло бы. Я была вне себя от того, что манипулятивные тактики Руби могли сократить ей наказание, несмотря на невероятные страдания, которые она причинила моим братьям и сестрам.

После ареста Руби на меня неожиданно накатила эмоциональная буря. Поначалу я не понимала ее причин – до тех пор, пока вместе с Даной, моим терапевтом, не начала разбирать сложные чувства, которые испытывала. Наряду с ужасом в отношении действий моей матери меня терзали ненависть к себе и вина – все из-за того, что произошло между мной и Дереком. Убежденность, что я разрушительница семьи и вообще плохой человек, одолевала меня до такой степени, что я сомневалась в желании жить дальше.

– Почему я думаю о Дереке сейчас? – спрашивала я Дану, заливаясь слезами. – Все кончено, уже несколько месяцев как кончено. Я не знаю, что мне делать! Я не могу справляться с этими чувствами, когда происходит столько всего другого.

Руби сформировала во мне прекрасный механизм для порождения чувства вины, стыда и ненависти к себе. Ситуация с Дереком была первым случаем, когда я столкнулась с последствиями ее воспитания. Мне было важно это осознать. Отношения с Дереком стали первым примером того, как внутренний критик может провоцировать тревожность, панические атаки и самообвинение, – заводя меня в опасное состояние, которое у многих ведет к суицидальным мыслям.

Пока мы с Даной слой за слоем обнажали мою внутреннюю сущность, мне стало ясно, что разобраться в ситуации с Дереком надо до того, как мы подойдем к последствиям воспитания Руби. Как я могу надеяться осознать события двадцати лет, прожитых под влиянием Руби, если не понимаю событий двухлетней давности с Дереком? Я ощущала столь всепоглощающую вину, что не могла анализировать ничего другого.

Когда-то мне казалось, что, как только Руби исчезнет из моей жизни, осуждающие голоса у меня в голове сразу замолчат. Но они по-прежнему управляли мной. Я была шокирована и не понимала, что происходит. Мне надо было освоить новые инструменты для распознавания своих чувств и управления ими, если я надеялась когда-нибудь вернуть себе свою жизнь.

В начале декабря 2023 года Руби позвонила Чеду из тюрьмы. Так вышло, что я в тот момент была с ним рядом. С мрачной ухмылкой он включил громкую связь, чтобы я слышала их разговор. Голос Руби, некогда такой уверенный и повелительный, теперь звучал глухо, чуть ли не с извиняющимися интонациями. Она говорила о том, как в последнее время с головой ушла в изучение Писаний, ища смысл в своей текущей ситуации.

– Я читала Учение и Заветы, – сказала она, имея в виду фундаментальные труды нашей Церкви. – Христос испил горькую чашу, которую не хотел пить, но сделал это, потому что такова была его миссия. Я сейчас пью свою горькую чашу.

Это снова была она – Руби, падший семейный блогер, сравнивающая себя с Христом на кресте. А весь остальной мир представлялся ей римлянами, жестокими преследователями, заставляющими ее пить уксус. Наши с Чедом взгляды встретились: я не верила своим ушам, а он скривился от отвращения. Ее самообман просто поражал. Сравнить свои страдания с крестными муками Спасителя? Какой невероятный нарциссизм, извращение веры столь глубокое, что даже граничащее со святотатством!

Однако на публике нарратив Руби сильно изменился: теперь она изображала самоуничижение и раскаяние. Вероятно, по рекомендации адвокатов она начала описывать арест как «удивительное, почти чудесное вмешательство свыше». Она утверждала, что отлучение от Джоди позволило ей прийти в себя: «Я больше ее не слышу. И думаю, что поэтому гораздо яснее все воспринимаю». Руби начала подчеркивать свою подверженность влиянию Джоди: «Как я могла быть такой податливой? О Господи, сколько власти над собой я дала этой женщине! И сама того не замечала».

Однако Руби уже признала себя виновной в насилии над детьми. Она кивала на Джоди только для того, чтобы объяснить свои действия. Правда заключалась в том, что она активно участвовала в издевательствах над моими братьями и сестрами, и никакие попытки ревизионизма не могли исправить этот факт. Нельзя было позволить Руби манипулировать судебной системой в попытке добиться досрочного освобождения, а ведь именно ради него она и выставляла себя жертвой манипуляций Джоди. Она была злостным нарциссом и нуждалась в серьезной психологической помощи и реабилитации, прежде чем ей можно будет позволить вернуться в общество.

Доказательства ее предыдущего абьюза были налицо – в интернете, в форме тысячи трехсот роликов на канале «8 Пассажиров», которые она опубликовала за семь лет ведения блога. Вместе с остальными уликами они неопровержимо свидетельствовали, что Руби использовала жесткие и избыточные дисциплинарные меры против своих детей задолго до того, как Джоди вышла на сцену. Я занялась созданием подборки этих видео, чтобы обвинение могло в полной мере понять, с каким человеком имеет дело. Для меня Руби всегда была абьюзером.

Перспектива пересмотреть больше тысячи видео меня пугала, поэтому я опубликовала сториз, предлагая людям отправлять мне все спорные фрагменты из роликов Руби. Реакция последовала незамедлительно, многие меня с энтузиазмом поддержали, и я завела интернет-папку, куда люди могли выкладывать ссылки. Я почувствовала себя сильной, поняв, что я не одна. За каких-то шесть часов папка наполнилась ссылками на отрывки, где Руби показывала себя настоящую.

Она выселяла детей из их спален, лишала еды в качестве наказания, отнимала у них рождественские подарки за «эгоизм». Какой иронический поворот: женщину, публиковавшую самые интимные семейные моменты в сети в обмен на славу и деньги, эти же ролики теперь изобличали с головой – свидетельства ее грехов, доказательство ее жестокой и странной родительской философии.

Ну и, конечно, сохранились видеоматериалы «СоЕдинения»: долгие часы съемок, где Руби и Джоди проповедовали свою опасную идеологию. Одержимые причинением боли, они шли крестовым походом против детей и тех, кто страдает психологическими проблемами. Их причудливый и откровенный манифест был выставлен на всеобщее обозрение – каждое его слово, прямо из первоисточника.

Суровая реальность ситуации наконец-то стала ясна Руби: даже среди заключенных, обвиняемых в тяжких преступлениях вроде убийств и грабежей, те, кто издевался над детьми, оказывались в самом низу иерархии. В письме Кевину она откровенно делилась своими страхами. Руби признавалась, что постоянно боится, что на нее нападут, писала, что испытывает страшное напряжение. Ей приходилось балансировать на тонкой грани: не слишком высовываться, но и не позволять, чтобы в ней увидели слабость и уязвимость.

Читая о ее страданиях, я испытывала смешанные чувства. Часть меня невольно беспокоилась за ее безопасность – несмотря на все, что она натворила. Мысль о том, что человек, пусть даже Руби, живет в постоянном страхе, сильно меня тревожила. Но другая моя сторона, та, что помнила муки, причиненные Руби нашей семье, нашептывала жестокую правду:

Руби, ты сама это сделала с собой.