С каждым днем во мне росло напряжение. Я вернулась в колледж и по вечерам расхаживала туда-сюда по квартире, не в силах выкинуть из головы судьбу младших детей. Все указывало на то, что им небезопасно находиться под одной крышей с Руби.

Телефонный звонок вырвал меня из размышлений. Я посмотрела, кто звонит, – наша соседка, миссис Ларсен. Охваченная плохими предчувствиями, я подняла трубку.

– Шари, я подумала, что ты должна знать, – сказала миссис Ларсен мрачно. – Руби забрала всех детей из школы.

Я словно получила удар под дых.

– О нет… спасибо, что сообщили, – кое-как выдавила я, прежде чем дать отбой.

Я упала в кресло; голова у меня кружилась. Потом телефон зазвонил снова. На этот раз звонили Гундерсоны – соседи через улицу.

– Шари… мне очень жаль, – извиняющимся тоном начал мистер Гундерсон. – Но твоя мама избавилась от Дуайта.

– Что? Нет! – воскликнула я. Наш милейший, очаровательный кавапу! Дети очень его любили. – Зачем она так поступила?

– Думаю… – мистер Гундерсон поколебался. – Думаю, она это сделала, чтобы дети не выходили из дома… ну, понимаешь, чтобы выгулять его по кварталу. Похоже, Руби не хочет, чтобы они виделись с другими людьми.

Вопрос был в следующем: что еще она делает с ними? Я представила, и мне стало нехорошо. Надо было что-то сделать, но что я могла? Снова позвонить в полицию? Поехать туда и самой бросить вызов Руби?

Мне в голову пришла безумная идея.

Что, если действительно приползти к Руби на коленях? Умолять ее простить меня, изобразить раскаяние, – только чтобы мне позволили снова общаться с братьями и сестрами?

Нет. Она на это не купится. Одной мне не справиться. Мне нужна поддержка. Кто-то авторитетный.

Я схватилась за телефон и листала список номеров до тех пор, пока не нашла Отдел опеки и попечительства. А потом нажала на кнопку вызова.

– Отдел опеки, говорит Келли.

– Здравствуйте, Келли, это Шари Франке. Помните меня? Нам надо поговорить. У меня новая информация о младших детях, и она очень плохая. Вы должны нам помочь. Пока не случилось чего-нибудь ужасного.

В следующие несколько недель нашим делом занимались и служащие опеки, и адвокаты, поговаривали даже о том, чтобы привлечь судебного психолога. Мне пришлось описать все свои детские травмы – каждую деталь, которую я могла вспомнить о моем детстве с Руби, – все опасения, что ее жестокие методы психологического давления и депривации могли только ухудшиться и что дети теперь в серьезной опасности. Я говорила и говорила, пока не охрипла, умоляя их вмешаться, пока не стало слишком поздно.

Сотрудница опеки сказала мне:

– У нас нет доказательств физического насилия. Но мы сделаем все возможное, чтобы донести суть дела до судьи и забрать детей оттуда.

Впервые за долгое время я ощутила искорку надежды. Может быть, наконец, кто-то, обладающий властью, откроет глаза и увидит, что происходит. Я каждый день молилась, чтобы младшие дети продержались, пока уполномоченные собирают доказательства, готовясь принять меры.

Мою надежду развеял в прах телефонный звонок. Это было спустя полтора месяца, 27 октября 2022 года.

– Шари, мне очень жаль, – звонила Келли. Голос у нее был расстроенный. – Мы закрываем дело. Помощник окружного прокурора говорит, что доказательств недостаточно. Без конкретных улик, подтверждающих факт насилия… у нас связаны руки. Недавно приняли новый закон… нам теперь сложнее расследовать случаи пренебрежения родительскими обязанностями. Еще раз – мне очень жаль.

Телефон выпал у меня из руки и ударился о пол. Я сползла по стене, сотрясаясь от рыданий, потом свернулась в клубок, заливаясь слезами.

– Отец небесный, – в отчаянии молила я между всхлипами, – прошу, помоги моей семье! Пошли нам спасение, озарив своим светом.