Как Руби, Кевин и Чед, я пила зелье «СоЕдинения» – более того, поглощала его литрами.

Через несколько месяцев после начала наших терапевтических сессий с Джоди я стала нетерпимым и невыносимым прозелитом «СоЕдинения», навязчиво анализирующим каждую свою и чужую мысль. Как вы понимаете, находиться со мной рядом стало непросто, потому что любой контакт давал мне возможность продемонстрировать новообретенное «просветление».

О, ты считаешь, что хорошо справилась с контрольной? Это говорит твоя заносчивость. Давай попробуем ее противоположность. Каково было бы провалиться?

Мои друзья закатывали глаза, когда я пускалась в очередную проповедь насчет опасностей отклонений в мышлении. Но я не могла остановиться, не могла сопротивляться стремлению «исправить» их искаженное восприятие, показать им, какие ошибки они совершают. Ведь теперь я постигла правду.

Я умудрилась оттолкнуть практически всех своих школьных друзей. Сюрприз-сюрприз – никому не хотелось общаться с настырной семнадцатилетней проповедницей, мини-Джоди, тыкающей пальцем в каждое их когнитивное искажение. Ну и пусть. Им же хуже, верно? Просто им не под силу выносить мое глубинное знание человеческой природы.

Наблюдая за тем, как они отдаляются, вместе с их смехом и товарищескими чувствами, я иногда задумывалась, не слишком ли высока цена моего «просветления». Но потом поняла, что потеря друзей – нормальная часть процесса. Это проверка, чтобы посмотреть, насколько я сильна и предана правде. Так Вдова была предана своей вере.

«Мы должны быть готовы на жертвы ради наших убеждений, – говорила я себе всякий раз, отдаляясь от очередной подружки. – Да и вообще, в отличие от меня они все отправятся в ад».

Так я и продолжала, с высоко поднятой головой, преисполненная сознания своей правоты. Я была воином, готовым покорить мир, одно когнитивное искажение за другим.

Как-то раз я с близкой подругой сидела на потертой деревянной скамейке возле школы под солнышком. Она повернулась ко мне и заговорщицки прошептала:

– Шари, я за выходные поцеловалась с тремя мальчиками, а когда рассказала об этом Саре, она практически обозвала меня шлюхой, – сказала подруга с виноватым лицом. – Ты что думаешь?

Я не могла поверить, что подруга, с которой мы общались с восьмого класса, ждет от меня сочувствия. Как прихожанка церкви СПД, поклявшаяся блюсти целомудрие до брака, она ходила по тонкому льду. «Она такая распущенная», – подумала я.

– А каков был твой мотив, чтобы их всех целовать? – спросила я ледяным тоном.

Она уставилась на меня так, будто я вдруг отрастила рога.

– Мотив? Ну, они были симпатичные… Разве тут должна быть какая-то глубокая причина? – она повысила голос, и теперь на нас с любопытством косились с разных сторон.

Я окинула ее отработанным в «СоЕдинении» взглядом, в котором была идеальная смесь презрения и жалости, и с сочувствием положила руку ей на плечо, будто собираюсь снизойти в своей мудрости к безродной селянке.

– Как твоя подруга я должна спросить: что для тебя означает поцелуй? Какой части твоего эго он служит, когда ты вот так разбрасываешься собой?

Она стряхнула мою руку и прищурилась.

– Шари, с какой стати ты меня допрашиваешь?

– Мне просто интересно.

– Ты меня осуждаешь! Какая ты злая! Я думала, ты моя подруга! Разве не помнишь, как сама целовалась направо и налево?

– Настоящий рост происходит, когда мы сталкиваемся со своими недостатками. Ты готова взяться за эту работу?

– Иди ты, Шари! В кого ты вообще превратилась?

Слезы текли у нее по щекам. Она вскочила и убежала. Мне стало немного неловко; тоненький голосок в голове зашептал, что, может быть, я перешла черту. Но этот голос быстро оказался заглушен громом моей уверенности в собственной правоте, безоговорочной убежденности, что я, Мудрая Шари, просто хотела направить эту заблудшую овечку по пути правды.

«Думаю, она просто еще не готова, – решила я. – Позднее она будет меня благодарить».

Она не поблагодарила. После этого она со мной больше не разговаривала.

Даже учителя не были защищены от моего осуждения. На английской литературе я решила высказать свое мнение о книге, которую мы читали, «Избранный» Хаима Потока – пронзительной и хорошо написанной истории дружбы двух еврейских мальчиков в Бруклине в конце Второй мировой войны. Лично я чувствовала, что готова к более серьезным произведениям – чему-то лучше подходящему для моего развитого интеллекта.

– Книга немного детская. Мне кажется, мы должны читать вещи потруднее, – заявила я учителю в начале урока. Зрите, смертные: Шари говорит.

Учитель высоко поднял брови.

– А по-моему, тут есть что обсудить, Шари. Книга выдвигалась на несколько крупных премий. Она уважаемая и вовсе не детская, как ты ее назвала.

Его отпор меня задел, и я задумалась, не выставила ли себя воображалой. Но что он может знать? Это ведь я обучена разоблачать отклонения. Премии? Уважение? Все это социальные конструкты, специально придуманные, чтобы скрывать от нас Правду!

– В чем дело, Шари? – спросил учитель, словно прочитав мои презрительные мысли. – Ну же, скажи нам, что ты думаешь?

– Я думаю, вы идете на поводу эмоций, позволяя своему положительному отношению к книге влиять на ваше решение относительно ее изучения на занятиях, – заявила я. – То, что лично вы находите ее хорошо написанной, не означает, что это подходящий выбор с образовательной точки зрения. Вы не оцениваете рационально, насколько она отвечает потребностям учеников, а это означает, что ваш мыслительный процесс искажен непроверенными предположениями и излишне восторженным отношением к книге, чтобы делать по ней заключения.

Бум! Микрофон опускается. Шари: 1; учитель: 0.

Он спросил, закончила ли я. Нет конечно. Закончила? Я только начинаю.

Одноклассники, пораженные моей проповедью, сидели растерянные и сердитые. Я как будто слышала их молчаливые мольбы уже заткнуться и позволить учителю продолжать урок. Он, к счастью, воспринял это, скорей, как шутку.

– Никогда не думала пойти в юристы, Шари? – он усмехнулся и велел всем открыть страницу 52.

– Вообще-то думала, – пробормотала я, раздраженно шелестя листами. Щеки у меня горели от смущения и одновременно довольства собой. Как странно: я, всегда такая застенчивая, превратилась в того, кто готов с любой крыши кричать о своей правоте.

Когда я рассказала Руби про инцидент в школе, она пришла в восторг.

– Ух ты, с твоей стороны было проявлением любви и доверия сказать подруге, что ты думаешь о ее распутном поведении, – заявила она с горящими глазами.

– Значит, ты не думаешь, что я была неправа, когда спросила ее о мотивах?

– Нет, это был очень правильный вопрос, Шари. И что она ответила?

– Ну, она вроде как расстроилась.

– Теперь ты видишь, как проявляются отклонения в мышлении? Она не хотела отвечать на твой вопрос, хотя ты всего лишь высказала правду. Моя дорогая Шари, ты такая храбрая и умная!

Я не была ни умной, ни храброй. Я просто неслась вперед на волне псевдоправедности, внушенной мне «СоЕдинением». Как будто мы особенные и владеем знанием, недоступным всем остальным. На такое быстро подсаживаешься. Острым взглядом и с еще более острым языком я выискивала заблудшие души и набрасывалась на них, стоило нашим путям пересечься. Я считала себя крестоносцем, сражающимся за правду, воином света, готовым обличать пороки и слабости. Иными словами, я была злобной задиристой сучкой, – но сама этого не замечала. И плевать я хотела, что лишаюсь друзей, если это сулило похвалу от матери.

«Я так горжусь женщиной, которой ты становишься», – говорила она, и я от удовольствия раздувалась, как воздушный шар.

Я упивалась этим новым, с трудом завоеванным одобрением, как цветок, тянущийся к солнцу. Всю жизнь я мечтала, чтобы мама заметила меня и оценила по достоинству. Руководствуясь учением Джоди, я как будто бы сумела добиться любви и принятия Руби, к которым так стремилась.

Наконец-то я нравилась ей: бывали дни, когда мне казалось, что мы стали подругами.