Зима 1583 г. П-ов Ямал

Маурр довольно урчал, перескакивая со ствола на ствол, – о, урры прекрасно знали дорогу через трясину. Воспользовались ей и сейчас, подкрались, затаились в засаде у родника, сидели не шевелясь, выжидали – обязательно кто-то должен был прийти к роднику. И пришли! Трое мужчин и четверо женщин.

Они все были очень похожи на сир-тя, но не маги, нет – если бы так было, они бы про засаду узнали. Такие же высоченные, но слабые… Одна женщина удалилась с мужчиной, остальные остались. Мужчинам подкравшиеся Зурр с пучеглазым Аром ловко сломали шеи, женщинам же живо заткнули рты крепкой болотной осокою, ею же и связали руки, закинули пленниц за спины – каждому получилось по одной! – и бежать. Скорее, скорее – тайными тропами через трясины!

Не догонят, не смогут, даже сир-тя не смогли, а уж эти… Сир-тя всегда считали обитающих на побережье урров тупой скотиной. Да, были и глупые… но не все! Старейшина Харр, к примеру, умел даже вправлять сломанные руки и ноги – привязывал к ним палки, молил Небесных отцов. О, Харр знал многое! Но он был уже стар, уже проводил столько зим, сколько пальцев на руках и ногах и еще один. До такого возраста редко доживали урры, а Харр вот дожил. И умер – от колдовства сир-тя – те все-таки добрались до болотного селения. Надо было, надо было уходить к большой воде, туда, где не жарко, где дуют прохладные ветры, где почти нет страшных зубастых ррагов – о, рраги не любят холода, нет! Зато его очень любят мохнатые умры, да только попробуй умра завали – не такое просто дело! Харр умел. Устраивал засады, распределял, где кому стоять, что делать. Теперь Харра нет. Ни Харра, ни многих охотников, ни женщин – и это самое главное, колдуны истребили их первыми, чтоб род болотных урров прекратился совсем.

Узнав про чужих, Харр отправил следить за ними самых ловких – Маура, Зурра и Ара. С момента рождения Маурр повидал столько зим, сколько пальцев на обеих руках, а Зурр с Аром – на одну зиму меньше.

Будут женщины – будут и урры – провожая, так сказал Харр. Пока велел только следить… А дальше ничего приказать не успел – умер загадочной смертью. И теперь Маурр – старший. А из болотных урров осталось всего трое – Маурр, Зурр, Ар. Всего трое – меньше, чем пальцев на одной руке. Но у них теперь есть женщины! А, значит, род болотных урров будет жить. Надо только понадежней укрыться среди болот, чтоб не нашли сир-тя… и эти, чужие…

Внимательно осмотрев следы и погибших, отец Амвросий времени даром не терял, тут же организовав погоню.

– Людоеды пробрались болотами, – задумчиво промолвил священник. – Значит, пройдем и мы.

– Да мы тотчас же! – вырвался вперед Олисей Мокеев. – Я этих тварей… своими руками… уфф… А ну, за мной, парни!

– Постой, – отец Амвросий резко взмахнул рукой. – Поспешая, не надо спешить. Я наказал нашим девам сплести снегоступы… в них и пойдете. Сейчас принесут. Обещали быстро.

– Снегоступы?

– Ну да, по болотине-то только в них и идти.

Придумку священника снаряженные в погоню казаки оценили сразу же, как только ступили на зыбкие кочки. По примятой осоке угадывался путь похитителей, а кое-где, на склизкой глине, виднелись и следы босых ног. Трогая рукоять сабли, Мокеев нехорошо щурился да поторапливал парней:

– Скорее, робяты! Скорей.

Все и так торопились – скоро уже начинало темнеть, обычное, настоящее, солнце давно уже скрылось за вершинами деревьев, светило лишь колдовское, да и то уже вполсилы, словно шающий углями костер.

Шли молча, лишь чавкали по трясине снегоступы, да пару раз вздувались и лопались какие-то болотные пузыри. Версты через две одно болото закончилось и почти сразу же началось другое – вот там-то идти было несравненно легче – то и дело попадались обширные сухие кочки и даже целые, заросшие осокой и чахлым кустарником островки.

– Вон там – вешка! – идущий впереди молодой казак Ондрейко Усов обернулся, показав рукой на росший отдельно от всех камыш. – Ясно – вешка, камыш по отдельности не растет. Левей надо брать.

– Добро, – Мокеев кивнул. – Возьмем левее.

– Ишь, хитры людоеды-то, – промолвил кто-то из казаков позади. – Хитры, да безмозглы – камышины вешками выставили, думали, никто не догадается, не поймет.

По вешкам добрались до островка, заросшего по берегам густым колючим кустарником и осокой. Чуть дальше шумели кронами невысокие сосны, длинные тени которых, падая наискось, пересекали весь островок.

– Вот здесь, похоже, придется заночевать, – негромко промолвил Олисей. – Чай, скоро и ночь.

– Фу! – Ондрейко Усов брезгливо фыркнул и тряхнул головой. – Ну и запашина! Будто в уборную провалился… Что, не чуете, что ли?

Мокеев, словно дикий зверь, наклонил голову, втягивая ноздрями воздух, и вдруг замер, просипел:

– А ну-ка, тсс! Слышите?

С другого края острова явственно донеслось чье-то довольное рычанье:

– Урр, урр, урр!

– Ну, и кто это? Рысь? Кабан?

Потом кто-то громко хмыкнул… послышался хлесткий шлепок… и женский, резко оборвавшийся, визг!

– Вперед!

Выхватив саблю, Олисей бросился вперед, на звук, оставшиеся казаки, числом около дюжины, побежали за своим атаманом.

Картина, открывшаяся взглядам парней, вызвала такую жуткую ненависть и брезгливость, что могла закончиться только убийством «проклятых людоедов», причем – в самой жестокой – или, скорее, быстрой – форме.

Двое сгорбленных широкоплечих существ с несуразно большими головами, обросшими рыжеватым волосом, держали за руки распростертую на траве девчонку – Устинью, вырывающуюся, визжащую. Третий их сотоварищ – по виду постарше и куда сильнее, усевшись на колени, ухватил пленницу за ноги и, сладострастно урча, делал с ней-то, что казаки делали иногда с гулящими женками – грубо, с болью и кровью, насильничали, не обращая внимания на крики! Наоборот, судя по омерзительной ухмылке на задранной вверх зверообразной морде с длинным широким носом и зыркающими из-под массивных надбровных дуг маленькими и белесыми, словно у поросенка, глазками – это гнусное существо – у казаков язык не поворачивался назвать его человеком – получало явное удовольствие, даже прищелкивало языком и рычало. Несчастная девушка рыдала, бледное лицо ее казалось каким-то неживым, застывшим.

Выскочивший из кустов Олисей, видя такое дело, с размаху хватанул охальника саблей по шее! Срубленная голова человекообразной сволочи, подскакивая на кочках, улетела в трясину, приземистое тело еще по инерции сделало несколько похабных движений и повалилось на пленницу, щедро окатывая кровью ее нагое тело.

Два других людоеда попытались было бежать, да не успели – разгневанные казаки буквально изрубили из в куски!

– Эх, надо было хоть одного в полон взять, – помогая Устинье подняться, запоздало посетовал Мокеев. – Спытали бы гада… Все бы сказал!

– Ага, атаман, как же! – молодой рубака Ондрейко Усов невесело усмехнулся. – Эта мразь и говорить-то толком не умеет. Их даже вогулич наш, Маюни, не понимает – рычат по-звериному – ры да ры.

Обмолвившись, Ондрейко назвал Мокеева атаманом, хотя тот был всего лишь десятником – но в данном случае именно Мокеев отдавал приказы, обязательные для исполнения.

– Вы бы отвернулись… – махнув рукой казакам, Олисей снял зипун, набросив его на голые плечи недвижно сидевшей в траве девушки. – Тебя как звать-то – Устиньей? Эй, эй! Да не молчи, отвечай же. Ну, хоть кивни, если говорить покуда не можешь.

Прикрыв рукою грудь, девчонка кивнула.

Она сейчас здорово походила на мальчишку – худенькая, грязная, с короткими растрепанными волосами с застрявшими в них листьями и травой. Живот и ноги девушки были в крови – от сволочи нахлестало, а может, и…

– Вон, там лужица чистая – сходи, вымойся, – ласково обняв за плечи, Мокеев поставил Устинью на ноги и обернулся. – Ондрейко, проводи, токмо не засматривайся… Хотя не до тебя сейчас деве. Ох, бедолага, ох… Слышь, Устиньюшка, людоедов-то всего трое было?

– Да, – отрывисто отозвалась девчонка. – Трое. И нас… трое… было.

– Господи! – десятник всплеснул руками. – А где подружки-то твои? Неужто…

– Глафиру, – тихо промолвила Устинья. – Ее они… первую. Утром еще. Устроили толоку… все трое… глумилися, а потом… потом… убили и… и съели! Сожрали! – встрепенувшись, выкрикнула девушка. – Сырой! Прямо у нас на глазах. Господи-и-и-и-и….

– Царствие небесное Глафире, – истово перекрестился Олисей, а за ним – и все казаки. – Истинно мученическую смерть приняла дева… А еще конопатенькая с вами была?

– Федора… она здесь где-то. Людоеды ее в траву бросили, видать, приготовили на потом.

– Слышали? – живо обернулся Мокеев. – А ну, казаче, живо по траве пошуршали!

Федору отыскали уже ближе к ночи – у самой лужи. Ондрейко Усов и наткнулся, когда провожал Устинью мыться, да отошел деликатно в сторону, пошарил по кустам… Там и лежала конопатенькая, словно куль, травяными веревками связанная, с кляпом из болотной осоки во рту. Испуганная, дрожащая, исцарапанная…

Увидав Ондрейку и других казаков, девчонка ударилась в слезы:

– Господи-и-и-и-и… казачки-и-и-и-и…

Ондрейка погладил девушку по плечу:

– Ну, не реви ты… Все кончилось уже. Убили мы людоедов, ага.

– Глафира-а-а-а…. подруженька-а-а-а…

– Отомстили за подругу твою, – глухо промолвил Усов. – И за наших казачков, сволочью мерзкой убитых, тоже. Покромсали людоедов в куски! Хочешь, так к болотине подойди, полюбуйся.

Девушка тряхнула короткими волосами:

– Нет! Ой… А Устинья… ее тоже уже…

– Жива Устинья, жива!

– Слава Пресвятой Деве!

– Иди вон, поговорив с ней… утешь. Впрочем, тебя бы саму кто утешил…

На обратном пути, утром, нашли обглоданные останки Глафиры. Здесь же окровавленные косточки и захоронили, выкопав могилку руками, благо земелька оказалась мягкая. Сколотили крест, поставили, да помолились, сняв шапки.

– Земля тебе пухом, мученица-дева.

– Царствие небесное…

Схоронив, пошли дальше, держась поставленных людоедами камышин-вешек. К обеду казаки и спасенные ими девы уже были на берегу озера, куда уже вернулись ушедшие на разведку струги.

Атаман и священник выслушали Мокеева не перебивая. Хмурились, качали головами, а потом дружно перекрестились.

– Знать бы, где у той сволочи лежбище! – поиграл желваками Иван. – Не поленились бы, накрыли бы всех…

Отец Амвросий ответил:

– Этак все здешние болота прошерстить надоть! И то вряд ли найдем. Мы – пришлые, людоеды, как видно, тутошние, в любом месте пройти могут. Эх! Опростоволосились мы с трясиной-то! Не ждали с той стороны… До конца дней своих себя виноватить буду… эх!

Заскрипев зубами, священник перекрестился и, искоса глянув на толпившихся у стругов казаков, негромко молвил:

– Крест-то мы сладили. Там бы и молебен. И за упокой, и на благий путь.

Еремеев потрогал занывший вдруг шрам, покусал ус:

– Делай, отче! Я девам скажу, чтоб за Устиньей присматривали.

– То правильно, – одобрительно кивнул отец Амвросий. – И хорошо бы ей дело какое-нибудь найти. Чтоб отвлекалась.

– Так ведь, отче, дел-то у всех дев нынче полным-полно! Дровишки, обеды да прочее…

– Все одно – пущай у нее наособицу что-нибудь будет. Чтобы не думалось. Во хоть… – священник задумался и неожиданно улыбнулся. – Язычник наш младой, Маюни, пущай ее речи своей обучит – может, и пригодится, ага?

– Так он Настю учит уже! – вспомнил Еремеев.

Отец Амвросий прищурился:

– Ну и это – пусть. Сперва пусть – одну, потом уж – вместе. Боюсь, подружек своих бедолага Устинья долго еще стесняться будет… да и не токмо подружек – всех.

Священник как в воду глядел – стеснялась Устинья, не разговаривала ни с кем, даже не ела, лишь только испила родниковой водицы. Сидела молчком у костра, глядя, как казаки чистят пищали, потом поднялась, пошла к лесу…

– Ты куда? – дернулась следом Настя.

Устинья обернулась:

– В лес. Ягод хочу поесть. Одна. Ты не ходи за мной, ладно?

Сказала и так сверкнула глазищами, что Настя опешила – ну, зачем на своих-то с такой злобою зыркать?

– Иди, иди, ладно. К обеду только вернись.

– Приду, – прошептала Устинья и, сделав пару шагов, тихо, себе под нос, продолжила: – Может быть. Кому я теперь такая нужна-то?

Настя не слышала ее слов, побежала к кострам, к стругам:

– Маюни не видали? Ну, проводника нашего?

– Не, не видали.

– Вроде к атаману пошел. Я слыхал, как звали.

– А атаман где, в шатре своем?

– Не, милая. Вона, у дальнего струга.

– Ага.

– Господи, прости меня, – опустившись на колени перед раскидистой елью, тихо молилась Устинья. – И ты прости, Пресвятая Богородица Дева. Не поминайте лихом рабу Божию Устинью, Федора-горшечника с Вычегды дочь. Сами знаете, как все вышло… Спасибо, что помогли… зря, наверное. Нечиста я теперь! – подняв голову к небу, с тоскливым вызовом выкрикнула девчонка. – Срамница! Грешница!

А что тут еще скажешь? Теперь уж жизни нет и не будет. Изнасилованная, обесчещенная… да еще не добрым молодцем, а каким-то страхолюдным чудовищем, омерзительной вонючей сволочью, гнусным похотливым людоедом! А даже и добрый молодец если бы был, все равно – бесчестье! На родной-то стороне – подалась бы в любую обитель, приняла бы постриг… ежели бы смогла с этим жить. Ах, как мерзко все! И казаки – парни молодые, красивые – все видели. Жалеют ее, а про себя, видать, посмеиваются – бесчестная! Чтоб им чуть попозже подойти… чтоб уже убили ее, сожрали бы. Лишь бы не жить… такой вот…

Да и как жить-то? И без того все девы к ней так себе относились, а уж теперь-то – и подавно. Опозоренная! Так и дома, когда еще батюшка с матушкой, да сестры были живы, как-то показывали на лугу, на Ивана Купалу, девки на одну, шептались. Мол, зазвали ее как-то трое парей в избу да сотворили толоку… Кого ни попадя не затянут, знать сама тоже грешна. Теперь уж ни замуж, ни на люди, даже в обитель навряд ли сунешься. Одна дорога – в гулящие, душу свою погубить… коли уж погублено, обесчещено тело. Да, в гулящие… либо…

Та девушка в омут бросилась, тогда же, на Ивана Купалу, позор с себя смертию смыла. Вот и у нее, сиротинушки, никому ненадобной Устиньи, ныне такой же выход остался. Только он один. Тогда похоронят просто… Пальцами не будут показывать, пересмеиваться за глаза… Хоть и это, конечно, грех – да иного теперь не дано и не будет.

Сперва к озеру хотела Устинья, да потом передумала – слишком уж много там казаков, бросятся следом, вытащат… Нет! Хитрей дева сделала, не дура – у костерка сидючи, прихватила тайком чей-то кушак. Вот теперь-то он пригодится! Вон и дерево подходящее, надежный, крепкий сук… И вот эту гнилую колодину подтащить… оп… тяжелая! Ну, еще разок… ага…

Взобралась несчастная на колоду, кушак на сучок приладила, сунула в петельку голову, помолилась:

– Господи, Богородица Дева…

Помолилась… Да, очи зажмурив, прыгнула. Дернулось, забилось в петле юное девичье тело…

У дальнего струга молодой атаман Иван Егоров сын Еремеев ныне собрал всех десятников: Ганса Штраубе, Яросева Василия, недавно назначенного Мокеева Олисея, Андреева Силантия и прочих. Конечно, и отец Амвросий пришел с послушником Афоней, коего веселый ландскнехт из Мекленбурга обзывал «верный клеврет». И осанистый Чугреев Кондратий уселся недалече, и даже Михейко Ослоп – и тот пожаловал, встал скромненько, на дубинищу свою огромную опираясь. Не звали, но и не гнали – атаман, глаза скосив, махнул рукой – пущай его, слушает, может, что умное скажет – все же не дурак парень, хоть и косая сажень в плечах и силища неимоверная, да «сила есть, ума не надо» – то не про Михея сказано!

Иван с видимым удовольствием чертил на белом озерном песке прутиком карту, «чертеж» – как да куда идти. Все четко было прорисовано – сначала левой протокою до небольшой речки, там – вверх по реке десять с половиною верст, дальше – по равнине – волоком версты три, там и заночевать в заранее присмотренном разведчиками месте.

– Место хорошее, – покусывая светлый ус, докладывал Василий Яросев, – Каменистое, трава на солнце выгорела, да реденькие кусточки – всякую тварь издалека видать. Драконов да ящериц величиной с амбар мы там не видали – может, там их и нету.

– Они заросли любят, – неожиданно подал голос Ослоп. – Я то давненько приметил.

Сказав, казачина потупился, застеснялся – без спроса слово молвить – к чему же дерзость такая?

Атаман, однако, рукой махнул:

– Дело глаголешь, Михей. Что еще скажешь?

– Заросли да протоки по берегам, где травища густая, – волнуясь – еще бы, все десятники да и сам атаман его внимательно слушали, не перебивали! – пояснил здоровяк. – Там эти ящерицы огроменные, с амбар, хвостатые, шипастые да с рогами. На вид страхолюдные, да траву жрут, как коровы. Коровы и есть, токмо с виду зело преужасны. На этих-то коров зубастые драконы охотятся, те, что на двух ногах ходят. Где коровищи – там и они. А коровищи – где трава, а трава…

– Поняли, поняли тебя, Михейко! Молодец. Слова твои мы все запомним… Ага! – Иван вдруг осекся. – А ведь ты дельную мысль высказал, главное – своевременную. Мы ведь как хотели идти? – атаман наклонился и прочертил прутиком. – Здесь. Переночевали бы на пустоши, переволокли струги с припасами вот к этому круглому озеру, переправились, там опять – вот он – волок. Но только уже не пустошь, а густые заросли. Там, как Михей сказал – «коровы». А раз коровы, значит – и драконы. Вдруг да внезапно выскочат, ухватят кого? Кругом заросли густые, выстрелить можем и не успеть.

– И тогда что же? – заинтересованно переспросил отец Амвросий. – Вижу, вижу, ты, атамане, иное что-то хочешь нам предложить?

Еремеев, шрам потрогав, кивнул:

– И предложу! Спасибо Михею…

Ослоп снова потупился – аж уши красными стали, до чего же было приятно!

– Так вот, напрямик, как я только что показал – всего около двух десяток верст выходит, – деловито продолжал атаман. – А вот так… – он очертил прутом круг. – И все три десятка! По речке не вверх идем, к круглому озеру, а вниз, к морю, сплавляемся. А оттуда нам надобно будет к другому озеру – длинному – струги перетащить, пока не ведаю, какою дорогой – то на месте глянем. Вот там, у моря, как раз пустошь везде, ветра холодные дуют, а в холодных местах мы ведь никаких драконов не видели.

Силантий Андреев осклабился, мысль умную поторопился высказать:

– Видать, не любят холода-то драконы!

– Зато людоеды любят! – мрачно хмыкнул священник.

Олисей Мокеев дернулся, положив руку на эфес сабли, и со злой мечтательностью прищурил глаза:

– Вы мне только покажьте людоедов этих… ага.

– Увидим – убьем, – со всей серьезностью пообещал атаман. – Нечего тут всякой сволочи ползать. Что ж, все – за? Путь, предупреждаю, нелегкий – силенок много потребует.

Переглянувшись, казаки дружно кивнули:

– Согласны с тобой, атамане.

Еремеев вдруг почесал затылок:

– Ох, едва же не забыл, братцы. Ганса Штраубе люди обломок на протоке нашли. Да видали, верно, уже – весла обломок. Я так полагаю, может, это народ харючи – ненэй ненэць – сюда на промысел хаживали. Помните того бедолагу-то?

– И весло, атаман, видели, и бедолагу помним – в лодке который был. Может, весло-то его?

– Может. Но вдруг – чужое. Колдунов этих таинственных.

– У вогулича нашего надо спросить, – Михейко блеснул глазами.

– У остяка, Ослопе, – тут же поправил отец Амвросий. – А мысль недурна, да – спросим. Где наш язычник-то?

– Хм… – Иван задумался, но тут же вспомнил: – Я же послал его к… ну да… Вернется – спросим.

Повстречав по пути Настену, Маюни свернул в лес, именно туда, как пояснила девушка, ушла Устинья. Ягод поесть.

Юный остяк кивнул – знал же, под лучами злого солнца созрели уже на болотах черника с морошкою, некоторые казаки от атамана тайком уже ставили бражицу, пили, раздери их дракон! Вон оно, болотце-то, прямо не пойдешь – трясина. Куда дева могла свернуть? Могла ельником пройти, а могла рощицей – осины, березы… Эвон вымахали-то.

Всмотревшись вперед, отрок едва не споткнулся от ужаса:

– О, Мир-суснэ-хум! Это что же там такое-то?

Не старой осине, на суку, болталось что-то белесое…

Рубаха! А в ней…

Не думая больше, Маюни рванул с плеча лук, дернул стрелу – пустил, перешибив сделанную из кушака петельку.

Девичье тело в грязной, с оборванным подолом, рубахе тяжело шлепнулось в грязь, парнишка бросился к осине со всех ног, подбежал, упав на колени, похлопал девчонку ладонями по щекам… Та дернулась, приоткрыла глаза, вздохнула…

Маюни обрадованно перевел дух:

– Слава тебе, о, Калташ-эква! Живая! Ну, вставай, хватит в грязи валяться, да-а.

– Ты… – бледные губы Устиньи дернулись, в глазах встала тоска… и ненависть. – Ты зачем?! Кто звал тебя, а? Кто?!

Встрепенувшаяся девчонка схватила опешившего отрока за тонкую шею, затрясла с недюжинной силою, словно бы задушить хотела. Да, верно, и задушила бы!

– Эй, эй, пусти, да-а! Больно ведь.

– Больно ему… – зашипев змеей, Устинья все же отпустила парня. И тут же поникла головой, всхлипнула, исподтишка бросив взгляд на перебитую стрелою петлю. – Из-за тебя теперь… снова.

– Извиняй, если помешал, да-а, – пожал плечами мальчишка. – Мимо проходил, вот. Спросить хотел. Просто спросить. А ты сразу душить начала! Однако!

Маюни почесал шею и поежился.

– Ну, прости, – фыркнула дева. – Не надо было просто…

– Я понимаю, – отрок мотнул светло-русой челкой и поклонился. – Ты, Устинья-нэ, собралась в небесные кущи, я видел, да-а. Прости, что тебе помешал. Прости, как-то так само собой вышло. Прости.

– Да ладно тебе кланяться-то, – натянув на колени рубаху, раздраженно бросила девушка. – Тоже нашел боярышню… или царицу.

– Ты как царица, да! – вырвалось у парнишки. – Даже красивее, да-а! Очень, очень красивая ты, Устинья-нэ.

– Красивая, ишь ты. Только краса-то моя теперь никуда…

– Ах, не говори так, Устинья-нэ!

– Как-как ты меня называешь?

– Устинья-нэ. Нэ – по-нашему значит девушка, дева, – усевшись на корточки, охотно пояснил Маюни.

Большие, чуть вытянутые к вискам глаза отрока сверкали точно два изумруда.

– Что пялишься? – Устинья недовольно отодвинулась в сторону, в самую болотную грязь!

Подросток не выдержал, хмыкнул.

Девушка тут же ожгла его взглядом:

– Смеешься?

– Да я… ты грязная очень… смешная… и красивая, да-а.

– Да что ты на меня уставился-то?! – со слезами на глазах Устинья вскочила на ноги. – Иди отсюда давай. Ишь ты – смешная я, грязная… Еще забыл сказать – дура!

– А вот это я и хотел спросить, да-а. За тем и шел.

– Что-о? – девчонка удивленно, уже без всякой досады и злобствований, округлила глаза – это же надо же! За тем и шел. Узнать, дура или нет – так, что ли?

– Угу, – охотно кивнул остяк.

Устинья окончательно опешила:

– И-и-и… зачем ты это хотел знать?

– Атаман поручил одно важное дело, – пояснил Маюни. – Вот я и не знал, справишься ты или нет. Если глупая, то…

– Я – глупая?!

Несостоявшаяся висельница взвилась, словно рассерженная рысь! Взметнулись копной обрезанные до плеч волосы, очи та-акой синевою сверкнули! Куда там атаману. Даже Маюни – в общем-то, не трус, – и тот испуганно подался назад, едва не свалившись в трясину.

– Я – дура?! Ах ты ж, мелочь пузатая, сидит тут, рассуждает… Я… я тебя сейчас ударю, хочешь?

– За что же? – отрок проворно отскочил за елку. – Я ведь просто спросил, да-а.

– Спросил он… – несколько успокоившись, Устинья покусала губы.

Ах, как она сейчас была прелестна! Юная, стройненькая, растрепанная, раскрасневшаяся от гнева, с синими пылающими глазами и упругой, вздымавшейся под тонкой рубашкою грудью.

Отрок аж потом изошел. Весь.

– А ну, не молчи, отвечай! – изловчившись, девчонка схватила Маюни за руку – тоненькую, смуглую… казалось – сожми покрепче и переломится. Да и сам паренек был, в общем-то, хрупкий – как любой из его народа яс-ях и любой из братьев – манси.

Устинья устыдилась:

– Извиняй, если больно… Но все равно – говори! Что за дело? Что сверкаешь глазищами? И впрямь думаешь, что дура? Ан нет! Я, если хочешь знать, даже псалтырь читать могу, если буквицы крупные.

Отрок хлопнул ресницами:

– В самом деле буквицы знаешь, да-а?

– Сказала же – знаю! Аз, буки, веди, глагол…

– У-у-у-у! – уважительно прищурился Маюни. – Теперь вижу – не дура. Атаман сказал – тебя моей речи учить, да-а. А я вот подумал – и речь народа ненэй ненэць ты понимать будешь, как и я – хоть немного. Научу. Раз ты умная – да-а.

Поговорив с десятниками и наметив план дальнейшего похода, Иван уселся здесь же на бережку, у дальнего струга, и, забывшись, начал рисовать прутиком на озерном песке. Точно так же, как только что чертил схемы – толковые, четкие, красивые. Он с детства любил что-нибудь чертить, рисовать – сторожевые башни, воинов с пушками и пищалями, всякие смешные рожицы, коров, птиц. Углем рисовал на дощечке, да на старой печи, а лет в семь нарисовал на воротах пьяного сторожа Хвастушу. Да так похоже, что всякий Хвастушу узнавал, смеялся… Нет, не то чтобы Еремеев захотел бы вдруг иконы рисовать, хотя, наверное, и вышло бы – и очень даже неплохо, но… Вот до сих пор – едва только входил Иван в церковь, первым делом смотрел на иконы, и не столько молитвы да жития святых вспоминал, сколько любовался: как краски смешались, легли, как лица ангельские выписаны, фигуры. Из-за этого Еремеев никогда не любил оклады – считал, что истинную-то красоту они под собой прячут! Из-за этого как-то в юности даже с дьячком чуть было не подрался, а позже, уже будучи ратником известным, как-то на Москве увидел в доме одного богатого купца картину, написанную каким-то фрязином – горы, лес, море! И так все там было выписано – и травинки, и цветы, и облака – прямо как живое! Затосковал тогда Иван, в кабак пошел да напился – все думалось: а вот бы и мне так? А смог бы? Чтоб краски так вот на холстину легли, а потом, словно бы по какому-то непонятному волшебству – ожили, заиграли! Как у того фрязина – чувствовалось, как дул по полотну ветер, как нарисованные деревья дрожали. Что же, этот фрязин – колдун? Да нет, не колдун – «поэнтер» – «художник» – вот такое слово новое было.

Этой страсти своей Иван, став воеводой, стеснялся, старательно гнал из головы и никогда никому не выказывал. Никогда! Никому! Потому что знал – это была слабость. А слабость воеводы неизбежно вела к гибели его самого и подчиненных ему людей. Быть слабым… нет, не так – не стесняться своих слабостей – это себе не многие могли позволить, только очень богатые и знатные люди. Почти никто.

Выгнал Иван из головы свою слабость… а она в сердце осталась! И когда разум отвлекся – на тебе! Пока атаман сидел да задумчиво смотрел на озеро, рука его, словно сама собой, вырисовывала прутиком на песке страшно знакомое личико… Вот милый подборок, губки приоткрытые, тонкий прямой носик, очи с ресницами пушистыми, долгими, небольшие – стрелочками – брови, локоны… вот так вот они падают – водопадиком – на плечи. Эти – потемнее, а эти вот – светлые. Как их изобразить-то…

Задумался молодой человек, замечтался, про все позабыв – только милое личико перед глазами видел, и даже легкие шаги позади не услыхал, не почувствовал…

– Ой! – чуть посопев, нерешительно произнесли за спиною. – А это… Я, что ли? Господи… похоже-то как!

Резко обернувшись, атаман быстро стер сапогом рисунок и, строго взглянув на подошедшую Настю, недобро сверкнул глазом… нарочно недобро сверкнул, смущение свое скрывал, слабость:

– Ну? Что хотела?

– Ничего, – пожав плечами, девушка нахально уселась рядом. – Ты Маюни спрашивал, атаман.

– Спрашивал.

– Они с Устиньей пришли только что. Я обломок ему показала, Маюни сказал – ненэй ненэць. Их весло. Может быть, даже того, убитого.

– Ну, убитого – вряд ли, – улыбнулся Иван. – Мы уж от тех мест далече. А вот его соплеменники вполне могли сюда явиться на промысел. Встали где-нибудь на берегу, да моржей с нерпами били. Пока не попались на глаза властителям этих мест.

– Властителям, – словно передразнивая атамана, эхом повторила Настя. – Интересно, какие они?

– А мне вот другое интересно, – воевода протянул руку к шраму. – Как быстро мы их разбить сумеем? Пушек с пищалями у них, ежели Маюни не врет, нету. Одно колдовство, чары… Честно скажу тебе, Настасья, на моих глазах еще ни одно колдовство не спасало от пули. Да! Еще против колдунов молитвы есть… и отец Амвросий. Уж тот-то, всяко, с любым колдуном управится.

– Устинья сама не своя, – тихо промолвила Настя. – Но вроде ничего, чуток отошла, оправилась.

– Вы за нею приглядывайте.

– Будем. Только она с нами не разговаривает, все больше с Маюни.

Казаки сделали так, как и спланировали на круге – спустились на стругах вниз по небольшой речке до самого синего моря, сиречь – многоводной обской губы. Если бы не злое солнце, кругом бы все было охвачено льдами до месяца июня, а к северу – едва ль не до августа. А так… Синяя гладь, высокое голубое небо, полупрозрачные облака, лишь только далеко на востоке, у самого горизонта, что-то блестело, так что было больно смотреть – льды?

Суда повернули на север и какое-то время шли вдоль самого берега – искали замеченную разведчиками протоку. Нашли, вытащили струги на берег, разгрузили, поволокли, на всякий случай выставив охранение, хотя места здесь, как и говорил атаман, были пустынные, голые, изветрившиеся камни, лишайники и – чуть подальше от берега – высокая трава да кустарник. Там и сям пологие каменистые дюны сменялись большими синими лужами и зыбкой трясиною, однако опасаться было некого – вся округа просматривалась довольно хорошо, а сам атаман не расставался с подзорной трубою, время от времени внимательно разглядывая окрестности. Не-ет! Никакому дракону тут не спрятаться, не укрыться, даже коркодилу – никак. Да и холодно им здесь, и «коров» нету.

Разве что менквы подкрадутся, так только на свою голову – с людоедами у казаков разговор был бы коротким.

Так и вышло! Менквов первым обнаружил сам атаман – в трубу хорошо просматривались их унылые длиннорукие фигуры, несуразно большие головы, широкие плечи. Похоже, это были охотники – у каждого имелась заостренная палка-копье, иных орудий здешние людоеды не знали. Раве что камню края обобьют – вот и рубило. И по башке кому дать, и обтесать ту же палку…

– Одиннадцать, – пересчитав, атаман передал подзорную трубу отцу Амвросию.

Священник обнаружил еще одного менква, двенадцатого – тот чуть поотстал от других и двигался, заметно припадая на левую ногу.

– А… можно мне посмотреть? – смущаясь, глянул на подзорную трубу Маюни. – Чуть-чуть, да-а.

– Ну, взгляни, – пожав плечами, атаман протянул парню прибор.

Взяв трубу, отрок благоговейно прошептал что-то, бросил быстрый взгляд в небо, словно бы ждал оттуда какого-то важного для себя знака, и только потом приложил окуляр к правому глазу:

– Ой!!!! Да они близко уже – тут!

Случившийся рядом Афоня громко расхохотался:

– Эх ты, лесовик! Это же они в трубе близко, а на самом-то деле – далеко.

– Колдовская труба, да-а!

– Ничего в ней колдовского нету! Во фрязинской земле, в Венеции-граде, трубы такие делают. Как у нас иные мастерят сани, мечи, посуду… Понял?

Маюни резко кивнул и снова приник к окуляру. Отрок смотрел внимательно, совершенно не слушая слова послушника, а тот уже рассказывал ему про Венецию, про Италию и про чертовых католиков во главе с римским папой. Дошел бы и до филиокве – не принятого православной церковью исхождении Святого Духа не только от Бога-отца, но и от Бога-сына – да только вот юный остяк, резко опустив трубу, нагнал атамана:

– Господин! Менквов вовсе не дюжина – их куда больше.

Еремеев протянул руку:

– Дай! Сам взгляну.

– Нет, господин, – покачал головой подросток. – Ты их не увидишь, даже волшебная труба не покажет, да-а. Они далеко, за во-он теми холмами, – Маюни кивнул на пологие золотые дюны, тянувшиеся по всему побережью серо-зелеными волнами.

– Менквы оттуда идут, да-а. Оглядываются, носами водят – принюхиваются, прислушиваются… А то и остановятся, будто бы кого-то ждут. Большой отряд там, да-а!

– Отставить струги, – подумав, быстро распорядился атаман. – Пищали заряжай!

Силантий Андреев проворно подбежал ближе, поклонился:

– А как же пушки, атамане?

– Не понадобятся, – Еремеев небрежно отмахнулся. – Рано или поздно людоеды нас все равно заметят – струги не спрячешь. Поэтому нападем первыми.

– Вот это славно! – нехорошо ухмыльнувшись, потер руки десятник Олисей Мокеев. – Ужо посчитаемся с людоедами… за всех наших, за всех!

– Не увлекайся только, – отец Амвросий погрозил десятнику пальцем. – Людоедов тут может быть целое сонмище. Отгоним – и обратно к стругам.

– Не-ет! – вздрогнув, обернулся к священнику Маюни. – Менквов нельзя прогнать. Они все время будут идти сзади, выжидать момент. Надо убить всех, да-а.

– Разберемся, – атаман погладил шрам и отдал приказ: – Яросев Василий – твой десяток, обходит вражин слева, Силантий, ты – справа, Ганс – зайдешь им в лоб. А мы ударим по главным силам! Пищали заряжены?

– Заряжены, атамане!

– Первыми зачнут лучники, затем – откроем огонь. Все ясно?

– Ясно, господин атаман!

Защитного снаряжения никто не надевал – менквы не знали оружия, поражающего на расстоянии, даже копий не метали, не ведали и луков, разве что могли запустить каменюкой. Панцири, шлемы, кольчужицы: все ждало своего часа – появления новых врагов, тех, что когда-то зажгли второе солнце.

Голая каменистая местность прекрасно просматривалась, и людоеды заметили казаков довольно быстро и стали вести себя так, как они обычно поступали при встрече с врагами – грозно зарычали, ощерились, кто-то, словно обезьяна, с гулкими воплями ударил себя кулаками в грудь, и после этих устрашающих действий менквы, пригнув уродливые головы, бросились на казаков, размахивая заостренными палками и камнями.

Тут уж приходилось менять план на ходу – уже нечего было таиться, посылать вперед лучников, и атаман приказал открыть огонь из пищалей.

Грянул залп. Потом еще один. Полетели стрелы. Почти весь вражеский арьергард был уничтожен первыми же выстрелами отряда Ганса Штраубе, однако людоедам из основной шайки все-таки удалось добраться до казаков – завязалась рукопашная, зазевавшийся молодой парень из десятка Силантия не то что пищаль перезарядить не успел – саблю не смог вытащить, когда налетевший с жутким воем менкв впился зубищами ему в горло! Перегрыз тут же – мощные челюсти сработали, как капкан на медведя, несчастный казак захрипел, падая на камни, а людоед принялся жадно лакать бьющую из перекушенной артерии кровь. Правда, подскочивший Силантий хрястнул мерзкую тварюгу прикладом по башке, да потом еще несколько раз приложил сабелькой, шинковал, словно капусту, приговаривая:

– Вот тебе! Вот тебе, гадина! Получай, сволочина!

– Силантии-ий! Пригнись! – обернувшись, что есть силы закричал здоровенный, с окровавленной саблею, Чугреев.

Силантий среагировал поздновато: пригнулся, да только неловко, большой, брошенный кем-то из людоедской сволочи каменюка ударил его в плечо с такой силою, что незадачливый десятник выпустил саблю и с воем покатился по земле. Тут бы его менквы и добили, кабы не меткие выстрелы атамана и его воинов.

Хорошо сработали лучники – времени на перезарядку пищалей уже не оставалось, проявив неожиданную сообразительность и ловкость, менквы очень быстро оказались рядом… тут-то их и разили меткие казачьи стрелы!

– Х-хэк! Х-хэк! – с придыханием, орудовал своей устрашающих размеров дубиною Михейко Ослоп.

Трое вражин с проломленными черепами валялись на земле рядом, остальная сволочь приближаться к здоровяку опасалась, лишь издали кидались камнями, без особого, впрочем, успеха. Да и эти, сразу же замеченные атаманом, метатели очень скоро были поражены дружным и метким залпом.

Прошло совсем немного времени, а ожесточенная схватка уже подходила к концу. Людоедов оказалось около шести дюжин, из которых почти все были перебиты пылавшими ненавистью и праведным гневом ватажниками, лишь человек пять попытались бежать, скрыться…

– Я догоню? – обернулся к Ивану Олисей Мокеев. – С парнями своими, ага?

– Давай, – кивнул атаман. – Заодно посмотри, что там.

Олисей взмахнул саблею:

– Ни одна тварь не уйдет! А ну, робяты… Отомстим за друзей наших, за поруганных дев!

Двоих беглецов Мокеев достиг быстро – завалил с ходу саблей одного, затем, почти сразу – другого. Видя такое дело, остальные трое, прибавив ходу, скрылись за дюнами, и что там было дальше, Иван не видел, а лишь смутно догадывался, поджидая ринувшихся в погоню казаков Олисея Мокеева.

Они вернулись не так уж и скоро, атаман начал уже беспокоиться, собираясь отправиться за дюны лично, прихватив с собой Ганса Штраубе и дюжину добрых солдат.

– Не, атамане, – присмотревшись, ухмыльнулся отец Амвросий. – Не надо нам никуда. Похоже, идут. Ну, слава те, Господи!

Священник перекрестился, то же самое сделал Иван, а следом за ними и все остальные казаки.

– Что-то их мало, – закончив бинтовать плечо незадачливому Силантию, покачал головою Афоня. – Спаси Господи, не случилось ли что?

Десятник Олисей Мокеев, сунув саблю в ножны, возвращался в сопровождении трех казаков… а ведь в погоню уходил весь десяток. Неужели проклятые людоеды все-таки смогли…

– Там, за холмиком, женщины, – подойдя, устало доложил Олисей. – Я оставил казаков – присмотреть, мало ли…

– Молодец, что оставил, – атаман задумчиво потрогал шрам. – И много там женщин?

– Их надо всех убить, – озабоченно промолвил Маюни. – Надо, чтоб менквов совсем-совсем не осталось на свете, да-а!

– Дюжина всего, все молодые девки, – Мокеев неожиданно улыбнулся. – Но это не людоедские девки, атамане. Не уродки – красули. Видать, пленницы – руки у них травой были связаны. Я велел развязать. Что делать будем, атамане? Сюда их вести или… куда хотят отпустить?

Десятник нарочно докладывал негромким голосом, дабы не вводить в ненужное смущение казаков, непременно обрадовавшихся бы бесхозным девкам. И так-то кое-кто уже услыхал, протянул:

– Говоришь, красули?

– Правильно сделал, что не привел, – хмыкнув, заметил Еремеев. – Сами сходим, глянем, не бояре, чай. Ты со мной, отче?

– Конечно! – отец Амвросий важно кивнул и поправил на груди крест. – Поглядим, что там за девы.

Пригладив бороду, Мокеев вдруг прищурился, ткнул перстом Маюни:

– Его надо взять. Девки на него похожи, такие же мелкие, невысокие.

Отрок хлопнул ресницам и обрадованно закивал:

– Конечно, я пойду с вами! А девы, верно, из ненэй ненэць народа. Их ведь весло недавно нашли, да-а.

Иван с отцом Амвросием и Маюни, взяв с собой еще нескольких казаков, в том числе верного оруженосца Якима и напросившегося оглоедушку Михейку Ослопа, обходя валявшиеся тут и там трупы поверженных людоедов, зашагали следом за Мокеевым к дюнам.

С моря дул ветерок, легкий и прохладный, гнал по светло-синему небу белые кучевые облака, развевал красный шелковый плащ на плечах атамана. На дюнах кусками росла чахлая травка, попадались и карликовые изогнутые березки, чертополох, одуванчики и мелкие соцветья ромашек.

Иван сорвал по пути одну, отрывал лепестки, совсем как в детстве, гадая:

– Любит – не любит…

Шедший впереди десятник обернулся, показав рукой:

– Вот, господине. Пришли.

Внизу, меж дюнами, на поросших седым мхом валунах и просто каменюках сидели юные девушки: худенькие, невысокие, черноволосые, со смуглыми скуластыми личиками, в которых явно читался испуг. Все девы были одеты в короткие оленьи рубахи – малицы, в штаны, в торбасы – мягкие сапожки из тщательно выделанной шкуры оленя. Глазки у всех девок – темненькие, у кого раскосые, а у кого – и не очень, кожа смуглая, но тоже не особо. Ладненькие такие девчонки, некоторые – так и вообще красавицы!

– Ну, здравы будьте, девицы! – подойдя, ласково поздоровался атаман.

Маюни быстро перевел – девушки поспешно вскочили и поклонились.

– Спроси – кто они и откуда? – распорядился Иван, присаживаясь на плоский камень. – Да пусть тоже садятся, в ногах правды нет.

Толмач что-то сказал, девушки уселись на корточки, одна из них – с круглым красивым лицом и черными, с алыми ленточками, косичками – принялась что-то быстро говорить, поглядывая почему-то на Ослопа.

– Нгано Харючи, Нгано Харючи, – разобрал Еремеев.

– Ану Карачай, – Маюни пригладил волосы. – Так их род зовется. Да, они из ненэй ненэць, невдалеке тут, на острове, жили, а сюда на лодках приходили, охотиться, тут лежбище морского зверя, да-а.

– Охотились, понимаю, – покивал атаман. – А потом людоеды напали, так?

– Не совсем так, – юный остяк внимательно выслушал девушек. – Сначала вырезали все их стойбище – там, на острове. Эти младые девы и юноши – они все в это время зверя морского ушли добывать. Кто добудет, кто выживет – тот и взрослый, жениться может, семью завести, да-а. Кто-то добыл, кто-то нет, но когда вернулись к себе – все жилища в стойбище были разрушены и сожжены, люди убиты. О, нет, это сделали вовсе не менквы – куда им добраться до острова! Это сделали злобные колдуны сир-тя.

– Сиир-тя, сиир-тя, – в страхе закивали девушки.

– А потом они заметили в небе соглядатая сир-тя верхом на летучем драконе, – между тем продолжал Маюни. – И поняли, что колдуны все-таки добрались до них и не оставят в покое. И решили уйти, да-а. Здесь, на побережье поселиться решили… Пришли менквы, напали. Не сами по себе – их натравили сир-тя. О, колдуны всегда предпочитают сражаться чужими руками. На то они и колдуны, да-а.

– А зачем эти сир-тя вообще разорили стойбище? – задумчиво поинтересовался отец Амвросий. – Ведь гораздо выгодней было бы просто заставить платить дань.

– Нет, – выслушав девчонку, отрок помотал головою. – Не выгодней – наоборот. Род Ану Карачай – могучий, и живет далеко отсюда, эти же – лишь его небольшая часть. Их и убили, вырезали почти поголовно всех – чтоб другие оказались сговорчивее. Сир-тя – хитры и коварны. Наверняка дали кому-то убежать – чтоб рассказали…

– Вот и девы эти…

– Нет. Они – плата менквам за верную службу.

– Несчастные девы, – перекрестился священник. – Они знали свою судьбу?

– Да.

– Отчего же не пытались бежать?

– Они пытались. Но от менквов не убежишь. Людоеды выносливые, да-а.

Поправив на плече плащ, атаман погладил пальцами шрам, внимательно оглядывая спасенных от страшной участи пленниц:

– А что, сир-тя всегда используют менквов?

– Иногда. Когда надо. Когда не надо – убивают, да-а.

– А мы сейчас – в землях сир-тя? – уточнил отец Амвросий.

Маюни покачал головой:

– Может быть. А, может быть, и нет. Девы не ведают. Знают только то, что раньше здесь колдунов не было.

– А сейчас, значит, объявились?

– Только соглядатаи на летучих драконах.

– Летучие драконы, – тихо повторил Иван. – Только этой напасти нам еще и не хватало. Ничего! Еще поглядим, кто кого. Пороха, да пуль, да ядер у нас на всех хватит!

– Кстати, – вдруг озаботился отец Амвросий. – Спроси-ка их, отроче, используют ли здешние волхвы порох, пищали, пушки?

– Ничего такого у сир-тя нет, – Маюни покачал головою. – Есть только злобная колдовская сила. И желание подчинить себе весь мир! Бросить его к подножию своего злого солнца!

– Ну, весь-то мир – вряд ли выйдет, – с усмешкою усомнился атаман. – Силенок не хватит даже у колдунов. Тем более без пищалей, без пушек. Не-ет! Сказки все это, бред. Вот что, парень, про золотого идола их спроси. Не слыхали ли?

– Слыхали, – перетолмачил Маюни. – Говорят, многих людей из их рода в жертву тому идолу принесли. Огромный идол! Ужасный!

– Ужасно огромный золотой идол! – Еремеев повторил это громко, для всех. – Слыхали, казаче?

– Слыхали, атамане! – радостно откликнулись воины. – И раньше знали, что не зря идем!

Атаман, потерев руки, кивнул остяку:

– Спроси, далеко ли идол тот?

– Там, где висит злое солнце. Прямо под ним. Ну, далековато еще, да-а.

– А что там? Города? Крепости? Замки?

– Они не ведают. Но говорят, что стойбища колдунов – там.

– Вот и мы покуда не ведаем, – тихо произнес Еремеев. – И это плохо. Ничего – чую, уже скоро узнаем. Разгоним всю сволочь языческую и идола златого заберем! Верно, казаче?

– Верно, атаман!

– Славно сказано!

– Заберем, а чего ж? За тем сюда и явились.

Удовлетворенно кивнув, Иван подмигнул казакам, улыбнулся и с удивлением посмотрел на девчонок, упавших вдруг на колени ни с того, ни с сего.

– Чего это они, а?

– С нами просятся, – охотно пояснил Маюни. – Говорят, что в тягость не будут. Охотиться могут, зверя, птицу бить, стряпать…

– Та-а-ак, – услыхав такую весть, атаман озабоченно почесал шрам.

Что ответить, он сейчас не знал и вовсе не был уверен, что разрешит этим несчастным девушкам пойти… даже не рядом с ватагою – следом. И со своими-то женщинами не ведаешь иногда, что и делать, а тут еще и эти…

– Что уж тут говорить, – подумав, атаман махнул рукой. – Надо бы большой круг собирать. Одначе… я даже не сомневаюсь, как казаки решат. А то – к добру ли будет? Девы – слабость, а нам, ежели хотим добраться до идола, нужно быть сильными! Ты что скажешь, отче?

– Не нужно нам никаких дев, – со всей решительностью заявил священник. – Пусть, куда хотят, уходят. Так, отроче, им и скажи.

Маюни послушно перевел, и девы вновь упали на колени, многие даже заплакали навзрыд, протягивая к атаману руки.

– Говорят, без нас им – смерть лютая. Колдуны их в покое не оставят, обязательно натравят менквов. Или драконам в пасть попадут девы. И нам того же опасаться следует!

– Пущай за нас не переживают, – отмахнулся отец Амвросий. – Как-нибудь с Божьей помощью управимся – до того управились же! Нельзя! Нельзя, атамане, дев с собой брать, баба в походе – гибель.

– Знаю, что нельзя…

Иван надолго задумался, прекрасно осознавая, что взять с собой девушек означало ослабить ватагу, мало того – показать свою слабость как командира – потакать казакам не следовало бы… Однако отказ девам означал для них неминуемую гибель, и гибель лютую, куда бы несчастные ни пошли, где бы ни остались. Где прохладно – там менквы, где жарко – драконы, а где-то еще и колдуны ошиваются. Куда ни кинь, всюду клин.

И тогда…

Тогда надобно слабость превратить в силу – да так, чтоб это почувствовали все, до последнего человека! И. чтоб не сомневались, что принятое атаманом единолично решение – верное, и чтоб, ежели что, знали, что наказание будет жестким. И что девы эти тоже бы знали свое место… кое им надобно строго указать.

– Слушайте, казаки, мой приказ, – откашлявшись, молвил воевода. – По христианскому милосердию – дев этих с собою берем! Иначе их и спасать не следовало. Маюни… скажи им…

Услыхав благую весть, девчонки снова зарыдали, теперь уже от радости, бросились с распахнутыми объятиями к атаману.

– Стоять! – жестко приказал тот. – Маюни, добавь, строго-настрого от моего имени предупреди, чтоб вели себя со всей скромностью, чтоб… На походе идут пусть следом за ватагой, пищальников в охранение дам. Ночевать будут с нами, тоже под прикрытием. О себе пусть сами заботятся…

– Они, господине, и о нас позаботиться рады.

Отец Амвросий, конечно, ворчал, и «верный клеврет» Афоня Спаси Господи ему поддакивал, но остальные казаки восприняли приказ атамана на ура! И вовсе не только потому, что спасенные девы оказались вполне симпатичными… О милосердии тоже было нехудо помнить. Что же они, нехристи бессердечные, девок на съеденье бросать?