Лето 1583 г. П-ов Ямал

После ухода предателя Иван погрузился в долгую задумчивость, коей не прервал даже довольно сытный обед из печеной рыбы и жаренной на вертеле дичи. В качестве питья подали обычную воду, и даже оставили кувшин в келье – вдруг да гость-узник захочет попить?

Пищу приносили стражники менквы, договориться с которыми не представлялось возможным – они просто не понимали слов, а меж собой общались какими-то краткими криками, рычанием – да и то редко. Верно, колдуны сир-тя полностью подчинили себе сумрачное сознание людоедов, превратив их в некое подобие злобных цепных псов.

Не убежишь!

К тому же выход из пещеры, в протоке, сторожил свирепый дракон – жаль, пищали с собой у пленника не имелось, а то бы…

Итак – он зачем-то нужен колдунам, для того и похитили. Хорошо – не голого. В портах, в рубахе, в сапогах, но без кафтана… Что-то Иван совсем не помнил, как одевался… успел сам. Или – одели?

И нужен – один, казаки так, мясо, их, скорее всего, перебьют или стравят промеж собой, наслав какое-нибудь коварное заклятье, как уже проделывали с солью.

Что же касаемо самого атамана, то, верно, здешние волхвы собрались привлечь его на свою сторону с помощью злата. Все просто. Могут еще надавить, используя Настю, если поймут, что девушка Еремееву так дорога… Да поймут, что тут понимать-то? Тогда… Иван погладил шрам… Тогда, может быть, нужно сделать так, чтобы их с Настеной связь выглядела случайным прелюбодеянием, и не больше, что на самом-то деле до этой девушки – падшей порченой девки – атаману нет совершеннейше никакого дела. Так? Не совсем… Раз нет никакого дела, тогда к чему кормить и содержать пленницу? Гораздо проще деву просто убить, коли никакой особой ценности та не представляет… убить, или отдать менквам, швырнуть, словно собакам кость – вот вам за верную службу, пользуйтесь!

Нет, так тоже не пойдет, не годится… пусть Настя в глазах колдунов будет, как и есть – суженая, будущая супруга. Пусть, если захотят, и через нее надавят, все лучше, чем просто избавиться от девчонки.

Сир-тя вовсе не дураки, не-ет, будут использовать все слабости пленника… и их, эти слабости, нужно колдунам показать, выпятить. В первую очередь – злато, потом – власть, а затем уж можно и Настю. Чтоб не убили сразу деву, чтоб придерживали на всякий случай… А случаи могут быть разные! Не так-то и далеко казаки, а дракона зубастого, что вход сюда стережет, легко из пушки завалить можно, даже из фальконета… из пищали – если попасть в голову.

Бежать, бежать… только вот как? А сперва согласиться на предложения колдунов, ведь они же будут что-то предлагать, перебежчик Карасев Дрозд явно дал понять это. Согласиться, да… Но волхвы могут потребовать сделать что-то этакое в подтверждение согласия, что-то такое, на что не будет никакой возможности согласиться. Тогда главное – потянуть время. Но и не затягивать, высмотреть все, побольше узнать… хоть через того же Карасева. Не очень-то он и жалует своих новых хозяев, скрягами, вон, называл… когда за циновкою никого не было. Значит, не всеведущи волхвы здешние, не всесущи! Да правда и есть, что они, боги, что ли? Ну, наделены какими-то знаниями, колдовать умеют. Так мало ли колдунов да ведьм по городам и весям?! И что? Церковь святая православная всех таких – к ногтю! А в немецких землях их и вообще на кострах жгут – много не наколдуешь. Вот ведь и эти… солнце второе зажгли, а допрежь того – сюда, на север дикий, бежали. Боялись кого-то! Значит, не всемогущи, не-ет, шалишь, брат! Думается, и мысль не каждую подслушать могут, и не издалека, вблизи только… А о соли издалека услышали – так это потому только, что каждый казак о ней думал, мало того – мечтал, болтал с дружками.

Иван вдруг тихо засмеялся, как человек, вдруг осознавший очевидную вроде бы мысль, раньше почему-то не приходившую в голову. А ведь при всем их колдовстве волхвы напрямую на него влиять не могут! Иначе не пытались бы договориться, не держали бы здесь, не прощупывали с помощью Карасева – просто заколдовали бы, как вон, менквов, да приказали, что надо. Но ведь нет этого, нет! Значит, не могут, значит – не так уж и хитры.

На следующий день, с утра уже, в келье вновь появился Дрозд. Вошел, как положено, постучав, поклонился – уважение оказывали… не этот шпынь, хозяева его – колдуны.

– Здрав буди, господин атамане.

– Что? – едва скрывая презрение, ухмыльнулся Еремеев. – С утра уже пришел с разговорами?

Карасев охотно кивнул:

– А почто, атамане, зря время тратить? Ты меня слушай, слушай, я скажу, како надобно сделать, скажу…

Маленькие глазки предателя сияли торжеством, мосластое лицо кривилось какой-то слащавой улыбкою, Дрозд то лебезил перед атаманом, то, хорохорясь, хвастался могуществом своих новых хозяев, и от всего этого делался столь мерзким, что вызвал недюжинное желание съездить кулаком по лицу, от чего Еремеев еле-еле сдерживался, понимая, что если он и может получить от кого-то хоть какие-то сведения – так это только от перебежчика. Ну, не от менквов же!

– Говори, говори, – сделав над собой усилие, Иван поощрительно махнул рукою. – Про злато перво-наперво расскажи. Говоришь, много его, злата?

– На нас с тобой хватит, атамане! – с некоторым оттенком панибратства ответствовал переветник. – И еще останется.

Нынче Карасев был без своего украшения – золотого зерцала – видать, надевал его только в торжественных случаях, к примеру – при первой встрече с пленником. Нужно же было произвести впечатление!

– Есть, есть у волхвов золотишко, – усевшись по-татарски, скрестив под собою ноги, потирал ладони Дрозд. – В том не сумлевайся.

Еремеев вмиг изобразил на лице самую искреннюю заинтересованность:

– А откуда они берут? Неужто на здешних реках моют?

– На здешних, – предатель непроизвольно оглянулся и продолжал уже чуть тише: – Но где точно – не ведаю, да и не любят колдуны о том говорить, золото для них, как для нас крест святой!

– Тебя, я вижу, уже крестили, – хмыкнул Иван.

– Доверяют просто, – ухмыляясь в рыжеватые усы, Дрозд обиженно дернул веком. – А разговоры о злате не любят, чужих – так сразу же убьют.

– При тебе кого убивали?

– Да не видал тут никого чужого… Просто мыслю тако!

– Мыслитель!

Стальные глаза Еремеева смотрели на переветника внимательно и строго, будто бы ведал атаман что-то такое, от чего собеседник его вдруг покраснел, потупился, да, вдруг вскинув голову, бросил с обидою:

– Ежели ты про татарина думаешь – так то не я… Не я его, говорю. На лодке мы плыли, в кустах нашли… А из протоки змеища огроменная выскочила, татарина прямо в пасть, в кольца. Я – к берегу и бежать. Думал – упасся, ан нет! Там-то, в лесу, дракон летучий меня когтищами и схватил, понес куда-то… сюда вот, в град волхвовской притащил.

Карасев передернул плечами:

– Ужас! Вот тако я в плену и оказался. Думал сперва – убьют… Ничо! И тут можно жить, волхвы меня речи своей обучили, при себе оставили…

– Конечно, конечно, – покивал Иван. – Ты же им все рассказал, все выложил.

– Они же мысли читают! – предатель дернулся и вдруг шмыгнул носом. – Правда, не все.

– Как это не все?

А вот об этом Еремеев и сам уже догадался, рассудив, кабы могли колдуны все его мысли читать, так не стали бы подсылать переветника, да за циновкой прятаться – и без этого все, что нужно, узнали бы.

Карасев от прямого ответа на столь важный вопрос уклонился, снова заговорил о золоте, о богатстве, о власти… а потом вдруг спросил:

– Так ты со мной, атамане?

– Ты хотел сказать – с волхвами.

– Нет, господине, – перекрестившись, ухмыльнулся Дрозд. – Я сам по себе. Что мне выгодно, то и делаю.

– С колдунами – выгодно?

– Пока – да, а там видно будет. Да не сумлевайся, – переветник перешел на шепот. – Я тя научу, как себя с ними вести. Не все у них колдуны, да и хороших-то волхвов тут мало – почитай, раз-два и обчелся. Что уж и говорить – деревня!

– Деревня, говоришь?

Погладив шрам, атаман посмотрел на предателя с легкой задумчивостью, сплюнул и, словно бы между прочим, спросил:

– А много ль у них городов, укреплений. Столица их где? О солнце колдовском что ведаешь?

– Ничего такого не ведаю, атамане, вот те крест! – истово перекрестился предатель. – Воли-то особой мне тут не дают. В оковах да под замком не держат, но и ходить разрешают не везде. Я ведь тут роблю – кирпичи из глины леплю, хоть кое-какое доверие от главного здешнего волхва заслужил.

– Это за что же?

– Так, – Дрозд посмотрел в сторону. – Нраву я доброго.

– Значит, ни о волхвах, ни о солнце не знаешь… Вот это хоть селение – большое?

– Да не маленькое, – пожав плечами, предатель пригладил бороду. – Но не такое уж и большое. Думаю, городов у них вообще нету, одни деревни.

– Так в этой-то сколько домов?

– У главного волхва – домище, – Карасев принялся загибать пальцы. – Большой такой дом, стра-ашный, ты, атамане его сам увидишь вскорости. Еще с полдюжины домов поменьше – хижин, но с усадьбами, огородами. Отдельно для молодых воинов – особый дом, не всякий туда войти может, бабам так и подавно запрещено. В своем роду парни девок не трогают, считают за зло, а невест присматривают в соседнем селении.

– Понятно, – кивнул Иван. – У самоеди, да у вогуличей-остяков бывает тако. Дикий народ!

– Могучий!!! – Карасев встрепенулся, даже плечи расправил, будто речь вдруг зашла о чем-то родном. – Ты, атамане, всей-то их силы не видал еще! Драконы зубастые, летучие ящеры у них заместо псинищ цепных, людоеды – в рабах…

– Видал я драконов, – презрительно прищурился атаман. – Один выстрел – вот того дракона и нету. Да и сильных-то колдунов – сам сказал – раз-два и обчелся. А что, окромя колдовства, волхвы чем живут?

Дрозд повел плечом.

– Да по-разному. Крестьянствуют – рожь, пшеницу, овес выращивают, да огороды еще… Говорят, по три урожая в год собирают, землица-то благодатная. Охотятся еще, рыбу ловят. Парни младые за доблесть чтут шкуру дракона добыть! Не большого, конечно, малого. Ну, иногда и травоядную зверюгу завалят – мяса надолго хватит.

– И что, ящериц огроменных они на копье берут?

– Мелких – на копье, крупных драконами травят.

– А золото! Золото-то у них откуда?

Дрозд обхватил голову руками и болезненно скривился:

– Ты же спрашивал уже, атаман! Не ведаю я. То их тайна великая, спросишь – голову вмиг оторвут!

– Ясно, ясно, – успокоительно покивал Еремеев. – Ты не волнуйся этак, лучше точно мне скажи – я им зачем сдался-то?

– Как зачем? – переветник удивленно развел руками. – На свою сторону хотят привлечь, как вот меня. Служить себе заставить! Не согласишься, лютою смертию казнят – отдадут на растерзание дракону… А согласишься – злато, девки, власть – все у тебя будет!

Выслушав, атаман расслабленно присвистнул:

– Злато, власть… Звучит заманчиво. Ты говорил, остальные казаки им не нужны?

– Не нужны, господине. Рабов у них полно, им атаман нужен.

Чуть помолчав, Карасев прищурил глаза и, расправив плечи, спросил, не чинясь, прямо:

– Коли ты, атаман, согласен, так я живенько волхву главному передам – дале он сам с тобой говорить будет.

Еремеев задумался, погладил на виске шрам, посмотрел куда-то в угол затуманенным взором:

– Со мной дева была одна…

– Про деву ничего не знаю, вот те крест! – тут же заверил Дрозд.

Атаман покусал губу:

– А что тут обычно с пленницами делают?

– Что и везде, даже еще похуже. Думаю, с твоей еще ничего такого сотворить не успели. У главного волхва об ней сам спроси.

– Так когда?

– Про только сам волхв и знает, – набычившись, переветник вдруг вскинул глаза. – Ну, так что передать? Согласен?

– Да согласен, согласен, – быстро заверил Иван. – Коль угодил, как кур в ощип, так чего уж теперь ерепениться-то?

После ухода предателя Еремеев еще раз со всем вниманием осмотрел свое узилище, даже выглянул было за циновку… однако, наткнувшись на злобный взгляд караульщика менква, поспешно убрался обратно. Запустит еще дубиной, чучело безмозглое!

Стены кельи были сложены из коричневато-красного кирпича-сырца, такой, верно, и лепил переветник Карасев, маленькое квадратное оконце выходило в небо. И черт с ним! Все равно не пролезть.

Измерив шагами узилище – вышло пять на восемь шагов – пленник в задумчивости уселся на ложе – из толстых досок-отщепов, узкое, накрытое грубой тканью – сермягою. Больше в келье ничего не было – ни скамейки, ни даже стола. Глиняную миску со съеденным обедом Еремеев поставил в угол, и вот теперь не поленился, взял в руки, да внимательно рассмотрел. Уродливая оказалась мисочка, кривая – что же, волхвы гончарного круга не ведают? А, выходит, так…

Карасев заявился лишь на третьи сутки после того разговора, весь при параде, важный – на груди золотом сверкало зерцало! Явился не один – с воинами, и на этот раз это были не менквы! Двое мускулистых молодых парней, всю одежду которых составляли набедренные повязки, широкие, с золотыми бляшками, пояса да плетеные передники. На вид парни сильно походили на остяков или ненэй ненэць, разве что были чуть повыше да пошире в плечах. Плоские лица, узкие, с небольшой горбинкой, носы, жесткие волосы цвета воронова крыла, покрытая загадочными рисунками бронзовая от солнца кожа. В руках воины держали короткие – размером в сажень – пики. У одного наконечник был из камня, у другого – из какого-то металла, скорее всего из бронзы.

Господи, ухмыльнулся про себя Иван. Они ведь ни пороха, ни железа не ведают! Волхвы, мать их за ногу… Дикари, как есть дикари!

Выбравшись из подземелья по вырубленной в скале лестнице, вся процессия оказалась на небольшой площади, вокруг которой зеленели аккуратно огороженные грудами серых камней огороды, вдалеке же синел лес, а что было дальше, за лесом, то атаман не видел. Жалко, трубы подзорной под рукой не имелось… да и кто бы позволил смотреть?

Меж огородами там и сям располагались крытые соломою хижины, все из того же высушенного на солнце кирпича, за хижинами же…

За хижинами виднелось нечто такое, от чего узник слегка обомлел и даже попятился, пока не рассмотрел, в чем тут дело. Попервости-то показалось, будто прямо на него пялился огромный ящер с усыпанным квадратными шипами хребтом и длинным, тоже увенчанным устрашающими шипами хвастищем, коий, верно, вполне можно было использовать вместо тарана при взятии вражеских крепостей! Забранная в костяной панцирь голова чудовища торчала как-то несуразно… неподвижно… да и хвост не дергался… лежал на деревянных подпорках! А вместо лап виднелась кирпичная стенка. Господи – это же просто дом! Большие и длинные хоромы, а шкура ящера – просто крыша! Надо сказать, весьма искусно выделанная.

Покрутив головой, Иван заметил еще одни, подобные же, хоромы, с натянутой на крышу чешуйчатой шкурой какого-то водного хищника с укрепленной прямо над входом вытянутой зубастою мордой. Вокруг сих хором бегали, метали копья, боролись молодые бронзовокожие парни…

Дом воинов, – вспомнив разговор с Карасевым, догадался атаман.

В дом воинов его не повели, Дрозд, не оглядываясь, свернул на широкую утоптанную тропу, ведущую к «шипастым» хороминам, перед входом, остановясь, поклонился и, обернувшись, велел ждать.

Господи, вот позорище-то!

Еремеев едва удержался, чтоб не плюнуть, увидев, как предатель, опустившись на колени, буквально вполз в хоромы… и так же – пятясь – выполз. Недолго пришлось ждать!

– Заходи, атамане, – стряхнув пыль с колен, махнул рукой Карасев. – Великий волхв ждет!

Иван подбоченился:

– Это что же, и мне так вот вползать?

– Коли уж хочешь оказать почтение, то…

– Я не червь! – гордо тряхнув головою, Иван решительно направился к мертвой башке ящера, под которой висела циновка, прикрывающая вход.

Господи… даже дверей у них нету! И эти дикари еще чего-то хотят?

– Атамане, ты поклонись хотя бы! – запоздало выкрикнул в ответ Дрозд, уже опять опустившийся на колени – видать, собирался вползти в хоромины следом за узником.

– Здрав будь, боярин! – войдя, Иван все же из вежливости поклонился, так, слегка.

После ярких солнц в хоромине – вытянутой и длинной – казалось темным-темно, хотя дневной свет все же проникал через отверстия в крыше, точнее – в шкуре. Да и светильники по обеим сторонам горели тусклыми разноцветными огоньками – синими, зелеными, красными…

Ишь ты! – подивился про себя Еремеев. Миски не могут сделать, а это… да и плошки-то, похоже, из чистого золота! И треножники… нет, те все-таки медные.

– Падай! – не поднимаясь с колен, прошипел позади Дрозд. – Падай ниц, говорю… Ну, или хотя бы кланяйся!

Иван обернулся:

– Так ведь вроде поклонился уже. Да и никого тут не вижу.

– Туда, за циновки, иди… Слева, где синие огоньки светят.

– Дорожка, значит? – погладив шрам, улыбнулся пленник. – А ты что вперед не идешь?

– Не положено то, не можно, – предатель набычился, но с колен так и не встал. – Пойду за тобой следом.

– Ты, верно, хотел сказать – поползешь?

Язвительно усмехнувшись, атаман спокойно зашагал вдоль синих светильников, чувствуя, как позади, поспешая, пыхтит-ползет Карасев.

Хмыкнув, Иван замедлил шаг, обернулся – вовсе не потому, что собирался подождать переветника, просто спросил с затаенной усмешкою:

– А что воины-то за нами следом не пошли? Волхв не боится? Руки-то у меня развязаны – а охраны никакой.

– Тьфу ты, тьфу ты! – испуганно заплевался предатель. – Тсс!!! Никогда больше так не говори. Здесь, в хоромине этой, повсюду глаза и уши, всюду стражи… отравленные кинжалы, копья острейшие, стрелы заговоренные…

«Ага, – отметил для себя Еремеев. – Луки у них все же есть».

– Ну, не стой, атамане, – яростно зашептал предатель. – Иди же! Великий волхв не любит ждать.

– Так идем, ты что застыл-то?

– Поклониться не забудь… А лучше на колени пади.

– Ага, как же!

– Ой, господи, господи… вот ведь гордыня-то… Все! Пришли уж. Вон туда, прямо за занавесочку, заходи.

Спрятав презрительную усмешку, атаман отдернул рукою циновку… и вдруг получил сильнейший удар!

Словно бы кто-то хряснул ему по лбу дубиною, или уж, по крайней мере, здоровущим – как у Михейки Ослопа – кулаком, да с такой силою, что аж искры из глаз!

Иван так и сел, словно оглоушенный бык, едва не повалился навзничь. Некоторое время так и сидел, мотал головой, ничего не понимая, – вроде никто его и не ударял, ничья тень прочь не метнулась, да и на голове – узник ощупал тщательно – не угадывалось ни крови, ни шишки… Да и в мозгах вдруг перестало шуметь. Господи… что же это такое было-то?

В разгоняемой оранжевыми огоньками светильников полутьме вдруг послышался голос… потом – скрипучий нехороший смех.

– Великий волхв приветствует тебя, – зашептал на ухо Дрозд. – Глаза-то подними, атамане.

Иван вскинул голову, посмотрев вверх – именно оттуда и слышался голос. На высоком, поблескивающем золотыми бляшками троне, почти под самой крышею, сидел человек в длинных, с отливом, одеждах, на руках и ногах его переливались златом массивные браслеты, грудь украшало драгоценное ожерелье из маленьких золотых черепов, и такой же череп скалился, белел из-под лисьей шапки. Снова мертвая голова… вернее сказать – маска.

Ох, какой жуткий холод сквозил из-за той маски, как жутко сверкали запрятанные в пустых глазницах глаза!

Атаман попытался было подняться на ноги, но что-то его не пускало, пришлось так и остаться сидеть. Что ж, пусть – в ногах-то правды нету.

– Приветствую тебя, волхв!

Жмущийся позади толмач-переветник что-то забормотал – перевел, видимо.

Из-под черепа вновь послышался голос – неприятный, скрипучий, уверенный, голос человека, привыкшего повелевать.

– Великий волхв говорит, что мог бы уничтожить тебя одним взглядом, – перевел Дрозд. – И ты уже это почувствовал.

«Ага, – Иван набычился, – так вот что это было! Однако…»

– Великий волхв рад, что ты все осознал. И еще он сказал, что, может быть, когда-нибудь обучит тебя их речи… но пока еще – рано. Такую честь надобно сперва заслужить.

– Ты заслужил…

– Я же говорил – они мне доверяют!

– Угу, угу… Что он там еще говорит?

– Ой… – опомнившись, предатель испуганно икнул. – Спрашивает, в самом ли деле ты знатного рода? Отвечай правду, волхв сразу же распознает ложь.

– Конечно, знатного, – пожал плечами Иван. – Из детей боярских я, чего тут скрывать-то?

– И ты вхож к своим высшим вождям?

– Чего-чего ты сказал, Дроздище?

– Хм… – толмач на секунду задумался. – Царь-батюшка тебя жалует ли? Строгановы? Купцы? Ну, мы же говорили уже про то.

– Вот так и скажи.

Карасев послушно перевел и, выслушав в ответ длинную тираду, повернул лицо к Еремееву:

– Великий волхв спрашивает, будешь ли ты служить ему верой и правдою, в обмен на их покровительство, злато и власть?

– Передай – я много попрошу злата! Хватит ли?

В ответ из-под черепа послышалось жуткое карканье – по всей видимости, великий волхв изволил смеяться. А, отсмеявшись, что-то проскрипел.

– Говорит, злата у них для тебя хватит. Только исполни в точности то, что они велят.

– Они?

– Над сим волхвом еще другие волхвы есть – чином постарше, могуществом колдовским побогаче.

– Так что я должен делать-то?

Волхв говорил, скалясь своей жуткой маской-черепом, Карасев переводил, иногда запинаясь, то ли от страха, то ли от неумения, но, в общем, картина вырисовывалось весьма нехорошая. Как понял Иван, с недавних пор становилось все теснее в своей земле, да и, имея такое могущество, можно было бы давно попытаться завоевать и другие царства, подчинив своей злой воле воевод, купцов богатых, бояр… и – страшно подумать – самого государя!

– Так почему же только нашу-то матушку-Русь? – не выдержав, выкрикнул Еремеев. – Другие-то земли чем лучше.

– Просто они дальше, – негромко пояснил Дрозд.

– Дальше? – узник засомневался. – А татары? Кучум?

– Так вы первые сюда явились, так волхв говорит. Пришли бы татарские рати – пошли бы на татар. Только потом все равно на Русь повернули бы!

– Да что их туда так тянет-то?

– Проведали кое-что… но об этом тебе не надобно знать.

Иван сглотнул внезапно набежавшую слюну:

– Понятно. А другие страны? Речь Посполитая, Швеция, Дания?

– Дотянутся руки и до них, и очень быстро. Но сперва, раз уж так вышло – Русь.

Вот тут, как понял узник, великий волхв сир-тя наконец-то перешел прямиком к делу, переветник едва успевал переводить:

– Сначала ты уничтожишь своих воинов – они не нужны, мы поможем тебе, укажем, как. Вместо них в твою землю пойдут те, кто должен пойти. Ты должен ввести их к воеводам, к боярам, к купцам…

Иван прикрыл глаза – замысел колдунов засиял перед ним во всей своей пугающей ясности: используя свои гнусные чары, сир-тя задумали подчинить своей власти всё, и начнут они с земли русской. Просто околдуют всех влиятельных людей, власть, заменят Бога на идолов… Кровушку, если надо, польют… Правда вот, хватит ли у сир-тя людишек?

– Хватит. Все женщины будут рожать для нас.

Ах, вон оно что… Дьяволы! Черт… они же мысли могут угадывать… не думать больше, не рассуждать, лучше про Настену спросить – давно пора бы.

– Свою женщину ты увидишь, – зловеще прошипел колдун. – И уже очень скоро. В праздник двух солнц мы подвергнем тебя испытаниям на верность. Как уже испытали его…

При этих словах предатель дернулся и тяжко вздохнул – видать, непростое было испытание.

– Покуда я так и буду в келье? – громко спросил Иван.

– Ночью. Днем – будешь работать.

– Это что еще? – атаман гневно нахмурил брови. – Кирпичи мне укажете лепить? Я – воин, вождь!

– Обучишь наших молодых воинов, – покладисто хмыкнул волхв. – Всему тому, что знаешь и умеешь сам. И еще… в войске твоем есть два шамана. Их надо убить. Прежде, чем всех остальных.

Вернувшийся в свою келью Иван, уж конечно, прекрасно понимал, о каких именно шаманах идет речь – отце Амвросии и Маюни, именно их моления спасли казаков от заклятья, наведенного колдунами на соль. Ага! Выходит, и священник, и юный остяк для волхвов опасны, не такое уж и могучее их черное колдовство. Ишь ты, взять с собой колдунов, чтоб всегда были близ нужных людей… А чары-то долго не держатся, да. И мысли волхвы читают не все – только самые-самые. Читали бы все – зачем бы им толмач понадобился?

Утром за узником зашел Карасев, весь какой-то унылый, невыспавшийся. Угрюмо кивнув, пожаловался на ноющий зуб.

– Что же волхвы-то тебя не вылечат? – издевательски спросил атаман.

Предатель скривился, словно бы съел что-то кислое:

– Ага, дождешься от них. Только бы для себя все… Никому не верят!

– Не верят? – переспросил Иван. – А мне-то вчера поверили на слово. Ну, этот, верховный волхв, поверил.

Дрозд невесело хмыкнул:

– Ага, поверил, как же! Ах, атамане, не верят они никому, даже своим крестьянам. Колдунов ко всем приставляют, чары-то долго не держатся, обновлять надо. Но чары сильные, что тут говорить. Особенно, говорят, в столице их, где солнце и златой идол. Но я там не был.

«Ага, – смекнул про себя Еремеев, – верно, коли дальше от темного солнца, тем чары слабее».

– И тебе они не поверили, атамане, – между тем продолжал переветник. – Скоро в капище свое позовут, там обряд выполнять заставят…

Узник насторожился:

– Что еще за обряд?

– Того не ведаю. Для каждого, верно, свой. Сам все увидишь.

– А у тебя какой был?

Дрозд отмолчался, ничего не ответил, как раз уже и на улицу поднялись, оба солнца в глаза ударили.

– К воинам тебя отведу, – снова вздохнул Дрозд. – Учить их будешь, а я – толмачить. Эх, хорошо тебе!

– Чем хорошо-то?

– Тем, что мне еще кирпичи лепить.

– А, – догадался Иван. – Вот ты с чего такой хмурый. Что – трудно лепить? Великих сил требует?

– Да… – переветник поморщился. – Ежели бы не урок… А урок – сорок кирпичей, не сделаешь, плетей получишь.

– Ого, как! – всплеснув руками, хмыкнул атаман. – Я смотрю, тут не забалуешь.

– Смейся, смейся, – пробурчал Карасев едва слышно, себе под нос. – Поглядим еще, кто последним смеяться будет.

Дом молодых воинов, вытянутый и накрытый чешуйчатой шкурой ящера, располагался чуть в стороне от огородов, ближе к реке или озеру – какая-то водная гладь сверкала на солнцах.

– Куда речка-то течет? – сворачивая следом за предателем на узкую тропку, словно бы между прочим поинтересовался узник.

Дрозд ответил уклончиво:

– Того не ведаю. Знаю токмо, что до речки-то все равно не дойти – трясина, болотина, даже колдуны туда не суются, ни конному, ни пешему не пройти, даже дракону зубастому не перепрыгнуть. Потому и не охраняет болото никто, так, слабенькое заклятье наложено, чтоб трясина тягучей была.

– Интересно, – глядя на реку, Иван приложил руку к глазам. – А за речкой-то что? Зачем ее охранять-то?

– Да я же говорю, что не охраняют!

– Но ведь если бы трясины непроходимой не было, так, верно, и охраняли бы?

– Умх, – озадаченно заткнулся предатель. – За речкой-то другое селение, вон, видишь?

Присмотревшись, Еремеев и в самом деле увидал за рекою дрожащие дымки и… огромного – с трехэтажные хоромы – ящера, травоядную «коровищу» с длинной вытянутой шеей. Шея торчала над рекой неподвижно, из чего ушлый атаман тут же заключил, что никакой это не ящер, а снятая с него шкура, крыша какого-то гнусного капища или дома.

– И что такого в том селении? – Еремеев прищурил от солнца глаза, подумав вдруг, что по этой реке, ежели плыть против течения, можно вполне попасть в озеро, к своим. Лишь только перебраться через трясину и… Вот она, свобода-то! Осторожнее, осторожнее, не надо заинтересованность свою выказывать.

– В деревне той здешние парни жен себе берут, – ухмыльнувшись, пояснил переветник. – Я уж говорил, на своих не женятся, потому как – родичи все тут. Но, ежели кому из волхвов какая дева по нраву придется – на то не смотрят, берут.

Иван засмеялся, подумав, что будь он на месте этих вот молодых парней, воинов, так давно бы протоптал к девкам тропку, проложил бы какую-нибудь потайную гать. Или у колдунов парни – тупые, как менквы?

– Ну, вот, пришли, – обойдя дом, оглянулся Дрозд. – Принимай, воевода, воинов. Они уж о тебе предупреждены все.

Воины… Еремеев едва сдержал смех, увидев перед собой дюжину узкоплечих голенастых подростков… Ну, волхв! Называется – на те, боже, что нам не гоже. Обучай, а мы поглядим, вдруг что из таких лоботрясов и выйдет?

– Ну что же, – покусав губу, чтобы не рассмеяться, атаман внимательно присмотрелся к воинству.

Всем лет по пятнадцать-семнадцать… набедренные повязки, узорчатые пояса, с засунутыми в них кинжалами, похоже, что медными, в руках плетеные шиты с узорочьем и усаженные острыми осколками камней деревянные палицы – в умелых руках оружие очень даже действенное. Правда, только не против латников!

Один, повыше и, чувствовалось, посильнее других, с золотым наручем и нагловатым взглядом, держался как-то наособицу, кривил губы. Ла-адно… И не таких обламывали.

– Это десятник, что ли? – Иван взял Карасева за локоть. – Спроси!

– Десятник.

– Тогда какого же ляда не докладывает?! Ась? Не слышу, говорю, доклада…

– Они не понимают, – поговорив с парнем, озадаченно пожал плечами Дрозд.

– А если в ухо? Так и перетолмачь!

Наглый паренек неожиданно со всей поспешностью поклонился, покосившись на атаманский кулак, и что-то отрывисто выкрикнул, сверкнув темно-карими, словно переспелая вишня, глазами.

– Они согласны докладывать… Только не знают, как.

– Не знают, научим, – ухмыльнувшись, Иван потер руки. – Ну, для начала поглядим, что отроцы сии умеют. Скажи, Карасище, пущай бегут за мной… и сам не отставай, ага! Ясно все? Тогда побежали.

Побежали по всей деревне, петляя, вперед вскоре вырвался десятник – иного Еремеев и не ожидал, погоняя остальных прихваченной где-то на пути палкой:

– Вперед, вперед! А ну, поднажми, ослище! Да не вздумай мне останавливаться, сынки!

Так вот и пробежали кругами верст пять – особенно-то атаман ныне не зверствовал – упарились все, кое-кто аж шатался, а на Карасева так и вообще жалко было смотреть – употел бедолага, бороденка всклокочилась, и даже казалось, что съехала набок.

– Ох, атамане, – отдышавшись, взмолился Дрозд. – Может, какое другое ученье попробуешь?

– Попробуем, – с готовностью кивнув, Иван подозвал десятника и жестом указал на валявшееся невдалеке бревно – мол, несите.

Принесли, деваться некуда, коль уж оказались отданными в учение самим верховным волхвом.

– Ну, вот, – усевшись на бревно, Еремеев вытянул ноги. – Так-то лучше будет. Теперь поглядим, как вы дубинками орудуете. А ну, кто на меня? Не, не, не все сразу – троих будет в самый раз. А! Ты уже хочешь…

Иван одобрительно потрепал десятника по плечу и указал пальцем:

– А еще – ты и ты… Дубину мне дайте! Да не боитесь, не покалечу. Казак детей не обидит!

Парни бросились в схватку со всем пылом, размахивали дубинами, орали, толпились, мешая друг другу – только вот толку от всего этого было мало, удары падали в пустоту, а то и просто отскакивали от дубинок сотоварищей. Несколько раз, правда, десятник пытался зайти сзади – не удалось, Иван, чай, тоже не лыком шит – опыта воинского хватало, тем более чтоб увернуться от таких пеньков!

Оп! Улучив момент, атаман выбил дубину из рук десятника, затем походя – этак слегка – зацепил по пальцам остальных. Выпустив свое оружие, парни завыли, задули на пальцы…

– Ладно, – опустив дубинку, Еремеев поманил пальцем десятника. – Иди-ка сюда… Покажу кое-что… А вы, бездельники, – оглянувшись, атаман погрозил кулаком. – Внимательно чтоб смотрели, каждого заставлю повторить! Ты… Смотри, как палицу да шестопер держать надобно… Сначала сжал, поднял, а вот пошел замах… вот, смотри-смотри, здесь главное – верно в цель направить, потом уже мало что получится изменить, оружие-то тяжелое, само идет – дальше только придерживай, и силы впустую тратить не надо. Вот, – Иван воткнул в землю палку. – Попробуй-ка!

Парень подкинул на руке дубинку, ударил по палке – попал! Вогнал в землю!

– Вот, видишь как! Молодец.

Похлопав десятника по плечу, Еремеев подозвал остальных, не поленившись, проверил каждого, показал, а вот удар не ставил – мало ли, еще с этими дитятями казакам придется схватиться, всякое ведь статься может… в селении-то золотишко есть, правда, не так много, но для поднятия духа в самый раз придется.

Десятнику – звали его Кар-Имбр или как-то вроде – похвала пришлась по душе, парень приосанился, выпятил грудь, расправил плечи.

На том сегодня и закончили – пленнику до обеда учить дозволялось, тем более у толмача после обеда своя работа – кирпичи лепить.

– А я и без тебя могу, – ухмыляясь, заверил предателя Иван. – Подумаешь, слов не знаю. Так тут слова-то и не нужны, все, что нужно, и показать можно. Ты волхву-то о том скажи, буде спросит.

– Скажу, ужо…

Правду сказать, переветник выглядел как-то не очень – так и не мог до конца отдышаться после забега, и, верно, со страхом думал о завтрашнем дне.

– Ты парням-то скажи – завтра подольше побегаем! И вообще, каждый день бегать будем.

То ли верховный волхв и в самом деле поинтересовался у Карасева ходом учения, то ли сам предатель, убоявшись постоянного бега, выспросил, уговорил, но уже на следующий день узнику было дозволено учить молодежь одному, без всякого переводчика-соглядатая, который теперь лишь провожал Ивана к дому молодых воинов, да ближе к вечеру забирал, отводил обратно в келью. Пленник лишь ухмылялся, да гонял парней без устатку… правда, позволял отдохнуть, расслабиться, поваляться на травке, а вечерком уже и так – посидеть, поточить лясы. Один раз у огородиков, за уборными, посидели, потом – в рощице, а уж опосля и к болотине подошли, там, в ракитнике, завалились, на заречную деревню посматривая.

Ох, как глазенки-то у юнцов сверкали! Позабыв про усталость, парни подшучивали друг над другом, толкались, смеялись, да, то и дело кивая на ту сторону, цокали языками. Хаживали к девкам, хаживали… не может такого быть, чтобы нет! А, значит, была и тропинка тайная, гать.

– Ох, мать моя! – атаман не смог сдержать удивления, увидав внезапно вынырнувшую из трясины змеиную морду величиной… как три физиономии щекастого Олисея Мокеева! Вот так змеища! Чешуйчатая, с желтым немигающим взглядом, черным раздвоенным языком, с добрую деревину толщиной. Надо сказать, мерзкая животина вела себя довольно мирно, даже более того, если бы атаман знал, как улыбаются змеи, то сказал бы, что вот эта змеюга улыбалась, и, наверно, вот-вот готова был завилять по-собачьи хвостом… А парни-то ее не боялись, привечали! Вот один – смуглый, худющий, с черными пронзительными глазами и почему-то светловолосый – сбросил с плеча мешок, достал кусок мяса, да, размахнувшись, швырнул… Будто собака, змеища ловко поймала кусок пастью и, тут же проглотив, довольно рыгнула.

– Хой, хой, Нгыленко, хой! – смеясь, черноглазый, шутливо замахнулся на змеюгу палкой – мол, хватит уже вкусненького, а то пасть слипнется.

Змея, видно, сообразив, что больше ей нынче ничего не перепадет, помотала башкой, зашипела, словно поддатая водой каменка в бане, и, сверкнув чешуйчатыми кольцами, скрылась в черной, подернутой ряскою болотной водице.

– Нгыленко, – кивая на змею, улыбнулся черноглазый, словно хвалил свою кошку. – Хой.

Нгыленко – надо же, какое имечко… Или это так всех этих змей кличут? Жаль, не спросить – язык сир-тя, конечно, чем-то походил на речь народа ненэй ненэць, атаман даже понимал некоторые слова, но, увы, общий смысл разговора терялся. Жаль, не учил, жаль… была ведь возможность, сел бы вместе с девками – с Устиньей, с Настей…

Эх, Настя, Настя… где же тебя держат-то, дева?

Между тем, проводив взглядами змеюгу, парни вновь заговорили о девках – о ком же им еще говорить? Все кивали на тот берег, а десятник Кар-Имбр что-то такое рассказывал, делая недвусмысленные жесты и похотливо щурясь… Потом, кивнув на маячившую в болотной дымке деревню, что-то быстро спросил у черноглазого.

Тот, закусив губу, чуть подумал… и отрывисто произнес:

– Синид, ракус… русед… хой! Выхан.

– Русед ой выхан? – немедленно переспросил Кар-Имбр.

– Выхан. Выхан, ойд.

Слова заклинания показались атаману знакомыми, где-то что-то подобное он уже слышал… Эх, Маюни бы сюда! Да и Настя, верно, кое-что поняла бы.

Заявившийся вечером Карасев выглядел куда лучше, нежели вчера, после бега. Розовенький, довольный – видать, выполнил на сегодня норму, никто не мешал.

В келью шли не спеша, болтали, предатель зачем-то жизнь свою прежнюю вспоминал, Оку-речку…

– У Витовта литовского боярин был такой, Ондрей Истома, а сын его – Истомин Карась, к московскому великому князю отъехал, вот от него-то наш род и пошел…

Услышав такое, Иван едва не захохотал во все горло – ишь ты, родовитый боярин выискался! Да о боярах Карасевых никто никогда и нигде слыхом не слыхивал! Врет Карасище, как сивый мерин, врет!

Вслух, однако же, Еремеев ничего такого не сказал, а, улучив момент, поинтересовался, а умеют ли колдовать юные воины? Они ведь тоже сир-тя, так ведь должны бы, так? Ты-то ведь все тут ведаешь.

– Должны, да не все, – показывая свою осведомленность, важно кивнул Дрозд. – Колдовать – не простое дело, склонности надо иметь. Ну, помаленьку-то многие могут, а вот по-настоящему… ой, не все. В отряде твоем парнишка есть черноглазый, Кай-Ырв зовут. Вот он – может.

– Слушай, еще про Настю спрошу…

– Про деву твою не ведаю, вот те крест! – предатель перекрестился на старую осину, росшую невдалеке от входа в подземелье. – Знаю только одно, что жива. А тебе вот что волхв великий передать велел: через два дня – праздник Двух солнц, так что готовься – посвящение твое будет. Так что готовься, атамане, готовься. Коль удачно все пройдет, будешь, как царь жить, а коли нет… увы, прямо скажу – не сносить тебе головы… да, верно, и мне вместе с тобою.

Через день атаман снова привел молодых воинов на болото, черноглазый Кай-Ырв вновь кормил свою змеюгу Нгыленку, парни хохотали, друг дружку подначивали, десятник Кар-Имбр, цокая языком, показывал на маячившую вдали деревню, хвастался, потом подошел к черноглазому…

Иван навострил уши.

– Выхан, ракус, синид.

– Выхан, ракус, синид, – атаман на всякий случай повторил про себя заклинание.

Под ложечкой как-то нехорошо ныло, к недобру. Что еще эти чертовы колдуны удумали?

А поданное к ужину мясо не ел – в простыню завернул аккуратненько да меж ветвями осины запрятал – пущай пока полежит, вдруг для чего и сгодится. Прежде, чем к дереву броситься, Дрозду сказал, мол, приспичило срочно. Переветник лишь рукою махнул – бывает.

Смеркалось, в быстро темнеющем небе загорались первые звезды, и колдовское солнце повисло над рекой тусклой сиреневой луною, истинный же месяц – серпом – скромненько притулился рядом.

Капище располагалось на самом краю селения, у леса, просто так поблизости появляться запрещалось, за чем зорко следила стража, и Еремеев, бегая с молодежью, всегда делал в том месте круг, и толком ничего разглядеть не мог, как ни старался.

Языческий храм, невеликий и неброский издали, вблизи производил самое гнусное впечатление, как, впрочем, и положено капищу. Крытый шипастой шкурою, с грудами человеческих черепов по углам, а вместо входа – раскрытая пасть дракона, усеянная острейшими клыками!

Из пасти, из темной утробы капища, тянуло тяжелым запахом крови. Вокруг жарко пылали костры.

Облаченный в длинные одежды, в позолоченном черепе-маске, великий волхв встретил неофита у входа, вся остальная языческая паства – мужчины, женщины, дети – в нетерпении толпились поодаль, явно ожидая чего-то нехорошего. Но самое пакостное было вовсе не это – перед самым входом была разложена мохнатая шкура товлынга, на которой, разведя ноги, сидела какая-то старая бабища, абсолютно голая, желтая, с висящими едва ль не до бедер грудями, кожными складками и крючконосым морщинистым ликом, страшным, как смерть. Ей-богу, и маска-череп смотрелась бы на сей образине куда лучше!

– Хоргой-ервя – великая мать всего здешнего рода!

С почтением поклонившись бабище, пояснил Дрозд:

– Кланяйся, атамане, кланяйся, чай, шея-то не заболит, а голова с плеч скатиться может! И волхву поклонись, не забудь, и великой матери…

Переветник и сам вновь принялся кланяться, низко-низко, потом еще и на колени пал. Лоб бы не расшиб, хороняка!

– Сказал бы, чья она мать… – поклонившись, пробормотал про себя Иван.

Старуха зашипела, словно давешняя болотная змеюга Нгыленко, волхв же, кивнув маской-черепом, что-то сказал.

– Сегодня в жизни твоей знаменательный день, атамане, – Дрозд тотчас же перевел, благоговейно глядя на колдуна, скрытого зловещей маской, лица которого, похоже, не видел никто.

– Тебя нынче примут в великий род Дакха-Кайд… если ты покажешь, что того достоин. Согласен ли ты принять испытание?

Пленник молча кивнул – что ему еще оставалось делать?

– Ты должен стать мужем и сыном великой матери Хоргой-ервя, тем самым родиться снова…

– Это как? – засомневался Иван. – Что я должен с этой старухою делать?

– То же, что и с любой другой женщиной, – Карасев осклабился и почесал грудь. – Усердно и на виду у всех. Что поделать, такой уж обычай…

– Ни хрена себе…

– Тихо! Волхв говорит, допрежь того, как ты прикоснешься к великой матери и родишься вновь, ты должен убить себя прежнего…

– Нет… просто убьешь того, кого увидишь в храме. Меч возьмешь там же. Отрежешь голову, вынесешь и бросишь ее к ногам Хоргой-ервя! Все, иди! Волхв велит, да и народишко уже устал ждать-то. Потом ведь, опосля всего – пир! Ох, атамане, ты такого пира еще не видел.

– Рад буду посмотреть. Да! Голову-то отрезать – дело небыстрое.

– А никто и не торопит! Волхв сказал, что ты со своей прежней жизнью проститься можешь… так же, как и вступить в новую.

– Что?

– Там поймешь, как. Иди уже! Ну!

Потрогав ноющий шрам, атаман шагнул в пасть дракона…

Внутри храма тускло горели светильники, прямо напротив входа стоял и тускло блестел вкопанный в землю идол со скалящимся черепом вместо лица и вздыбленным детородным органом, не столь уж и большой, но исключительно мерзкий, но, похоже, что из чистого золота. Рядом с идолом виднелся воткнутый прямо в землю кривоватый меч, а у самых ног божества, на ворсистой шкуре, бала распростерта привязанная к вбитым колышкам нагая красавица дева.

Настя!