Весна 1583 г. П-ов Ямал

Никто из казаков случившегося буянства не помнил! Словно ничего и не было – поутру встали все, головы болели, правда, да синяки, ссадины… Кой у кого и ребра сломаны были, и руки!

– Ой, люди-и-и… – подозрительно оглядывая казаков, качал головой Василий Яросев. – Вы почто все такие побитые-то? Вот хоть ты, Ондрейко? Почто синяки-то? Подрался с кем?

– Ты на себя посмотри, дядько Василий! – махнув рукой, парень озабоченно ухмыльнулся. – Там, у стругов, атаман с отцом Амвросием народ собирают. Может, разъяснят что? Ведь не просто же так синяки? А Семке Волку, грят, ногу едва не отрубили… Не пойми кто!

– Собирают, говоришь? – Яросев поспешно поднялся. – Это нехудо, что собирают, ага.

Казаки – а следом за ними и девы – подтягивались к атаманскому стругу, на поднятой мачте которого развевался на ветру золотисто-голубой флаг с иконой Божьей Матери, сам атаман в парадном, с золотыми пуговицами, кафтане васильково-синего немецкого сукна, поднялся на корму, где его уже дожидались священник с послушником Афоней. Отец Амвросий держал в руках Святое Писание, Афоня – горящую свечку, из того запаса, что можно было тратить исключительно для церковных треб.

Собравшиеся казаки, разглядывая друг друга, недоуменно щурились, тут и там слышались удивленные возгласы:

– Эко у тя, Семене, и рожа-то!

– Ты на свою посмотри!

– Ой… Игнате! Че с рукой-то?

– Не видишь? Саблею какая-то тварь долбанула. Едва не оттяпала!

– Ой, братцы! А что такое вчерась было-то?

– Да не помнит никто. Вроде все, как обычно, ушицу хлебали соленую!

– Видать, и впрямь случилось что.

– Любезные мои казаче! – перекрывая всех, громко прокричал Еремеев.

Летавший в собравшейся толпе гул тут же стих, щурясь от утреннего солнца, казаки выжидательно уставились на своего предводителя.

– Злое колдовство, насланное здешними волхвами, настигло нас вчера! – атаман обвел всех пристальным взглядом и – уже тише – продолжал дальше: – На соль заговор был наведен, порча, оттого схватились вы вчера друг с дружкою в драку, кой-кто – и за сабельки… хорошо, до пищалей да пушек не добрались!

– Господи, атамане! – выступив вперед, удивленно молвил Василий Яросев. – Рази тако может быть-то? Я вот, к слову сказать, ничегошеньки не помню!

– И я не помню! – казачки вновь зашумели.

– И я!

– И я!

– Мы тоже не помним.

Еремеев повысил голос:

– И не должны помнить! Сказано вам – колдовство злое. А беде не верите… – насмешливо прищурился атаман. – Так друг на дружку взгляните-ко! Что видите? Ну?

Яросев поник головой:

– Ох, атамане… Неужто правда?

– Правда, козаче! – подняв над головою Писание, выступил вперед отец Амвросий. – Кабы не молитвы, да крест святой, не знаю – угомонились бы? Верно, тогда только, когда друг друга бы перебили.

– Отца Амвросия благодарите, – зябко поежившись, подтвердил Иван. – Да Афоню-послушника… а девы ненэйцкие – еще кой-кого… – атаман быстро оглянулся на Маюни, скромненько примостившегося на носу струга.

– Вот что, дети мои! – священник взволнованно перекрестил казаков Святым Писанием, – Давайте-ка Господа нашего помолим да Святую Богородицу-деву… за то, что к нам, сирым сиротинушкам, снизошли, от волхвовства поганого избавили! Миром Господу-у-у помо-о-о-олимся!!!!

Скинув шапки, казаки и девы разом повалились на колени, осеняя себя крестным знамением. Даже Аючей и ее компания – язычницы – и те поддались всеобщему искреннему порыву, и так же слали молитвы… не только своим богам и покровителям-духам, но и Иисусу Христу, и Богородице. Раз уж они помогли, пусть тоже слова благодарственные получат. Да и не только слова…

Уже после молебна, как раз перед отправкою, Аючей и примкнувший к ней Маюни, в окружении языческих дев, за кусточками, принесли в жертвы богам только что загарпуненную Аючей щуку – большую, зубастую.

– Верно, отец твой шаман был, – кто-то из юных язычниц указал на привешенный к поясу остяка бубен.

– Не отец – дед, – грустно улыбнулся отрок. – Отец совсем молодым умер. Говорят – боги забрали, сам Нум-торум.

– Оттого-то он и помог, ясно.

– И боги белых людей помогли!

– Это мы знаем, – кивнула Аючей, сверкнув черными очами. – Половина щуки – им. Всем богам – поровну.

– Справедливо, – оценил юный шаман. – Так и надобно делать, да-а.

Струги неспешно плыли по длинному озеру с прохладной прозрачной водою – видно, здесь тоже били ключи, и это всех радовало: казаки давно уже научились распознавать – коль вода в озере или протоке теплая, коричневато-зеленая, мутная – значит, водятся в ней и коркодилы лютые, и зубастые водяные драконы, и змеищи толщиной с бревно, и еще бог знает, кто.

А холодную-то водицу этакие твари не жаловали, боялись, вообще – холода не любили. Так ведь и дома, на родине – змеи да ящерицы уже по осени залегали в зимнюю спячку… так и эти – ужасные драконы о двух задних лапах, огромные рогатые ящерицы, невообразимого размера «коровищи» с длинными шеями и хищным взглядом.

– Злое волхвовское солнце дает жизнь всем здешним чудовищам, – сидя на корме рядом с кормщиком, вслух рассуждал отец Амвросий. – Не оно бы, не было и чудищ, все бы враз перемерзли, подохли бы.

– Правда и есть, отче. Подохли бы!

Поддакнув, Афоня Спаси Господи вдруг высказал одну интересную мысль, весьма пришедшуюся по душе атаману, впрочем, и не только ему одному:

– А вот ежели бы это солнце поганое потушить на какое-то время, выждать, пока все дракоы сдохнут, а потом – опять зажечь! То-то рай был бы! Пшеничка бы вызревала, рожь…

– Тьфу ты, Господи! – неожиданно разозлился священник. – Уж кому-кому, а тебе-то, Афанасий, стыдно не понимать – сам же ведь и говоришь – солнце-то волхвовское, поганое, на погибель всему православному люду созданное! Погасить его, капища языческие разрушить – в том долг каждого христианина! Погасить! Чтоб не было больше никогда мерзкого творения диавола! А ты предлагаешь – зажечь? Зачем? Душу сатанинским теплом тешить? Даже не душу – тело греховное… утробу.

Отец Амвросий даже вскочил на ноги, до чего разволновался, расчувствовался. Синие очи священника пылали жаром, пышные волосы растрепались, окладистая светло-русая борода победно топорщилась, в широких плечах играла недюжинная сила, несомненно, направленная против всякого зла.

– Ох, отче… А ведь верно! – устыдившись греховных собственных мыслей, послушник конфузливо потупил взор и покраснел столь густо, что, казалось, об его щеки можно было бы зажечь свечу! – Господи, спаси, Господи, спаси… Прости мя, грешного.

Озеро, по которому плыли струги, изобиловало мелкими островками, поросшими редкими сосенками и елями, и это тоже не могло не радовать – будет где на ночлег остановиться со всей безопасностью, напиться, выкупаться в прохладной водице, не опасаясь, что какая-то хищная тварь вдруг восхочет тобою поужинать. Никаких соглядатаев в небе не летало, правда, они могли запросто скрываться ха деревьями, к каравану особенно не приближаясь.

Два зубастые дракона как-то появились на бережку, водили страшными головами, урчали, принюхивались, проявляя явный интерес к стругам. Пришлось шмальнуть из фальконетов – одному чудищу тут же оторвало башку, второму распороло брюхо – бедолага долго и жутко выл, пока кто-то его не загрыз наконец, – но этого казаки уже не видели, уплыли.

После этого случая вся хищная зубастая братия держалась от каравана подальше, из чего атаман заключил, что драконы – не так уж и глупы и довольно быстро учатся… Чего никак нельзя было сказать о длинношеих травоядных «коровушках» с крупом величиной с боярские хоромы – те вообще не реагировали ни на что, вполне могли случайно раздавить струг своими огромными лапами или, махнув хвостом, разнести в щепки. Хорошо хоть эти совершенно жуткие с виду тварищи – целая ходячая крепость! – не ели людей, да и вообще отличались довольно мирным нравом… правда, наряду с этим – и тупостью преизрядной. Корова – она корова и есть.

– Эй, атамане! Глянь-ко! – обернулся с носа впередсмотрящий Ондрейко Усов. – Вот так чуда!!!

– Левый борт – табань! – подскочив, закричал атаман. – Левее, левее берите!

Ну, конечно, левее… куда уж левее-то, коли там хорошо видна мель, усеянная острыми камнями. Зато справа…

Справа был остров! Живой, тяжело дышащий, покрытый слизистыми чешуйками серовато-зеленой кожи, и длинной шеей, увенчанной несоразмерно маленькой головой, деловито обгладывающей верхушки высоких деревьев и папоротников.

– Черт! – выругался Еремеев. – И надо же было ему сюда забрести… холодно ведь!

– Так он, видать, холода-то еще не почувствовал, – усмехнулся отец Амвросий. – Покуда до головы дойдет! Да и есть ли в такой головенке мозги? О-о-ой… Что творит-то!!!

Стоявшее наполовину в воде чудовище, не отрываясь от еды, вдруг махнуло хвостищем – то ли отгоняло кого, то ли так просто, от нечего делать…

Два струга выкинуло на мель, третий едва не разнесло в щепы…

– Бабах!!! – рассерженно рявкнула пушка.

Что без приказал – понять можно, нервы не выдержали у казачков.

Пальнули – молодцы! – метко, вылетевшее из пушки ядро угодило чудищу прямо под хвост – вот смеху то у казаков было.

А зверюга, как жевала себе листочки, так и жевала, словно совсем ничего и не заметив! Да и правда, ну, подумаешь какое-то там ядро!

– Струги, струги перетаскивайте! – спрыгнув на мель, принялся распоряжаться атаман. – Фальконеты, пищали – заряжай! В башку чудищу… целься! Да не вздумайте без приказа выстрелить – завалится, все под такой тушей и останемся!

Слава богу, чудовище не обратило никакого внимания на струги, на копошащихся около судов людишек. Ну, мелочь всякая суетится – что на них смотреть-то? Когда кругом так много вкусных мягких листьев, умм… умм… умм… А вот еще молодая кора!

Живенько – подгонять никого не надо было! – перетащив струги через мель, казаки с таким проворством заработали веслами, что за час проплыли верст десять… ну, может, чуть поменьше… А пока еще недалеко уплыли, услыхали позади жуткий вопль, переходящий в глухое урчание.

– Верно, напал кто-то на коровищу-то, – меланхолично заметил кормщик. – А струги-то поцарапали, атамане! Надо бы завтра все осмотреть.

Еремеев отрывисто кивнул – и без того знал, что многие суда требуют срочного ремонта:

– Дневку завтра устроим. Починим, ага.

«Коровищу» поминали недолго, да и назад особо никто не смотрел – вряд ли исполин вдруг бы погнался за стругами. А и погнался бы – так пушки на что? Отстрелили бы головенку живо!

Да все спокойно было позади… если не считать того, что вся рыба почему-то враз бросилась к берегам, а под водой появилось вдруг вытянутое – сажени в полторы – тело с длинной остромордой головой с усеянной мелкими зубищами пастью, небольшим хвостом и ластами, словно у морских котиков или моржей. Таясь у самой поверхности воды, чудище целеустремленно плыло за стругами, благоразумно держась на почтительном расстоянии от судов. Не само по себе плыло, словно влитой сидел на шее сей водной зверюги наездник, голова которого, в зеленом травянистом шлеме, едва торчала из воды. Впрочем, время от времени озерный всадник придерживал свою зубастую водную «лошадь» и, привстав, внимательно всматривался в уплывающий прочь караван.

Казаки давно успокоились и почти до самого вечера плыли себе спокойно, присматривая местечко для ночлега. Расположившись на корме, Еремеев изредка посматривал в небо, крутя в руках уключину для весла.

Настя, выбравшись из «девичьего» шатра, подошла, уселась рядом:

– Пищалицу хочешь сюда приделать? Чтоб по драконам летучим палить?

– Ишь ты! – резко обернулся Иван. – Догадливая.

– Хорошо бы ее еще во-он на тот шест водрузить, ну, на носу который, – Настя показала рукой.

– На штевень, – тут же поправил кормщик.

Атаман отмахнулся:

– Целиться неудобно будет, в воду еще упадешь. Лучше бы что-то вроде тележного колеса, а к ней – палка с уключиной. Чтобы и со струга вытащить можно было. Ах, жаль, нет у нас колес-то.

– Я могу сделать, – посмотрев вдаль, словно бы между прочим заметила девушка.

– Ты?! – Иван изумленно дотронулся до шрама. – А ты умеешь, что ли?

– А нет, что ли? – подбоченилась Настя.

В карих, с зеленоватым отливом, глазах ее заплясали дерзкие золотистые чертики:

– Я ж все-таки тележ… Мой батюшка мастерскими тележными владел! Вот я много чего умею…

– Ого! – ухмыльнулся кормщик. – Я смотрю, ты, Настена, у нас на все руки удала.

Посмотрев на корму, Еремеев нехорошо усмехнулся:

– Ты, Кольша, внимательней за направлением следи, а то вона, на два лаптя от солнышка уже сбились.

– Ой! – прищурился не в меру разговорившийся кормщик, потянул весло. – И впрямь. Ничо, атамане, сейчас поправим.

– Тележное колесо не так-то и просто сладить, – между тем продолжала Настя. – Тут и глазомер нужен, и умение… Я – могу. Ой… не подумай только, что хвастаю. И в самом деле могу – только ты мне чертеж сделай.

– Сделаю, – с улыбкой кивнул атаман. – Прям у костра угольем и набросаю. Окромя чертежа, тебе еще что для дела надобно?

– Нож, топор, долото, тесало… Хорошо бы доски хорошие, ну, те, что для ремонта стругов… Немного и надо-то!

– Добро, добро, сыщем все, еще и людишек дам в помощь.

Девчонка замялась вдруг:

– Так, может, я и сама бы…

– Приказом не буду… Михейку Ослопа попрошу – не откажет. Согласна на Михейку-то?

– На Михейку? – не выдержав, Настя хохотнула в кулак. – На Михейку – согласна! Только как бы он мне все не поломал, этакий-то медведюга.

– Не поломает, – с улыбкой успокоил Иван. – Он у нас и силен, и не глуп, да и рукастый – все, что покажешь, то и изладит.

Посмеявшись, Настя вернулась обратно к шатру – честной девушке с молодым мужчиной долго болтать не пристало.

Ах, конечно, прекрасно Иван понимал, кого бы хотела Настена себе в помощники… понимал, но не мог пойти, невместно то атаману! Возлюбленная тоже все хорошо понимала – не дура. Понимала, да… Но грустила от того не меньше.

И как вскоре оказалось – зря!

Вечером, тщательно рисуя на бересте чертеж, молодой атаман о чем-то болтал с отцом Амвросием, а потом даже с ним на некоторое время уединился – видать, что-то важное промеж собой обсуждали, даже Афоню послушника прогнали подальше.

Священник первое время кривился, а потом махнул рукой, улыбнулся… видать, уговорил его в чем-то Иван. А и правда чем он хуже Кольши-кормщика? Тот ведь с Авраамкой своей обручился тайно… Вот и атаман…

Уже темнеть начинало, да много времени все не заняло: Еремеев ни от кого не прятался, просто с чертежом берестяным подошел к Насте: пойдем, мол, что да как растолкую… Девушка со всей серьезностью кивнула, пошла…

А на дальнем струге уже поджидал их отец Амвросий в парадной, голубой, с золотым шитьем, рясе…

– Согласна ли ты, дщерь?

– Согласен ли, сын мой?

Вот так вот и совершили помолвку – буднично, в тайности, без гостей… Но как приятно было Насте! Девушка прямо сияла, да и Иван выглядел каким-то глуповато-радостным, так, что даже священник не выдержал, рассмеялся:

– Э, ну и улыбка у тебя, Иване! Ну, что – к кострам?

Атаман махнул рукой:

– Ты иди, отче… А мы пока тут… Вон, на лугу-то цветов нарвем.

Настя выглядела не только счастливой, но и нарядной – белая, с вышивкою по вороту, рукавам и подолу, рубаха, синий сарафан с маленькими серебряными пуговицами, больше для красоты пришитыми, на ногах – красные татарские туфельки-черевички, украшенные мелким речным жемчугом. Все из Кашлыка трофеи!

Покачивался на мелких волнах стоявший у берега струг, сверкало оранжевым золотом клонившееся к воде солнышко – настоящее, родное… Другое – колдовское – солнце понемногу начинало пригасать, шаять, словно в костре дрова, да, как и всегда, вечером, переливаясь перламутрово-сиреневыми сполохами. И тоже ведь вроде бы ничего – красиво! Особенно – отражаясь в воде, вот уж настоящая сказка!

– Ах, до чего же тут хорошо! – потупив взор, шепотом промолвила Настя. – И… просто не верится…

Она украдкой глянула на золотой, с загадочным синим сапфиром, перстень, подаренный атаманом… да нет, уже не атаманом – суженым!

– Да… хорошо… славно… – подойдя ближе, Иван обнял девчонку за талию, заглянул в очи – карие, с золотистыми чертиками…

Заглянул и кое-что в этих очах прочитал…

– Главное, мы тут одни… И цветы – вон…

Насчет цветов Еремеев был прав – на лугу их цвело множество, самых разных: розовый клевер, сиреневый иван-чай, желтые кувшинки и лютики, трехцветные фиалки, васильки, колокольчики, шиповник… А чуть ближе к рощице, средь соцветья ромашек, виднелись еще какие-то цветы, необычные, с распустившимися бутонами бархатисто-алого цвета и пряным запахом неги. Странные цветы… может быть, здешние, северные, порожденные жаром колдовского солнца?

Что же касается того, были ли влюбленные сейчас одни… Как посмотреть. Если вдруг заглянуть в небольшой омуток, невдалеке от стругов, то там, глубоко в воде, можно было бы заметить мелкозубого ящера с ластами и вытянутой острой мордой. Ящер не ловил пастью рыбу, не выглядывал из воды, не смотрел плотоядно на Ивана с Настей, а просто сидел себе спокойненько, словно стреноженный, дожидавшийся своего хозяина, конь.

Взявшись за руки, влюбленные шагали по колено в траве, кругом расстилалось разноцветье цветов, порхали бабочки и стрекозы, пели жаворонки, белели стволами березки.

– Как у нас, в Усолье, – повернув голову, прошептала Настя. – Помнится, как-то на Ивана Купалу мы с девчонками на заливной луг пошли… А жарко было, мы сбросили с себя все, да в речку – купаться… Только обратно собрались вылезать, глядь – а там парни! Не так просто пришли – качель ладят. А нам то уже и холодновато стало, зуб на зуб стучит…

– И что? – улыбнулся Иван. – Прогнали парней-то?

– Не-а, – девушка тихонько засмеялась. – Так, чуть в сторонке и выбрались… Парни глянули – аж чуть бревна в речку не упустили. А посмеялись, да убежали! Ах, Иване, березки-то тут, ромашки… Прям как у нас!

– На наши места тоже похоже…

Атаман уселся в траву, потянул за собой Настю – девушка не сопротивлялась, уселась рядом, повернулась…

Приоткрытые губы влюбленных слились в поцелуе, напоенном запахом медвяных трав. Иван обнял суженую, погладил по плечам, по спине… спустил с левого плеча синюю лямку сарафана…

Закусив губу, порывисто сбросил с себя рубаху:

– Жарко…

– Мне тоже…

Сарафан полетел в ромашки, красные черевички – в лютики…

Иван растянулся в траве, раскинув руки, и Настя, прикрыв глаза, прильнула к нему, с пылом целуя в губы…

– Ах, Иване… я так… так давно…

– Любушка моя… люба…

Каштановые локоны девушки упали атаману на грудь, в карих глазах сверкнули золотистые искорки, сквозь тонкую ткань рубашки обдало теплом, таким, от которого в прошлые времена Иван, верно, залился бы краской, а уж о Насте и говорить нечего!

Раньше да… но не сейчас, не нынче!

– Подними руки, любушка…

Молодой человек медленно стянул с возлюбленной рубашку, отбросил в траву, кончиками пальцев лаская нежную шелковистую кожу… Вот волосы… вот нежная шейка… твердые ямочки позвоночника… еще одни ямочки, ниже…

Девушка застонала, снова прикрыв глаза:

– Ах, милый… ах…

Она не отворачивала лицо и ничего не стеснялась: чуть приподнявшись, сама положила ладони любимого на свою грудь, попросила:

– Погладь… так… так…

Потом перенесла теплые ладони суженого на талию, сама опустила руки вниз… прижалась животиком, пупком… со стоном выгнулась, чувствуя, как твердые и одновременно нежные объятья любимого уносят ее куда-то далеко-далеко в небо!

– Ах, милый…

– Люба моя, люба…

Как нравилась Ивану Настя! Всегда нравилась, еще с первой их встречи тогда, в Кашлыке. А уж потом… а сейчас… Смотреть в карие, такие родные глаза, гладить ладонями спинку, талию, ощущая жаркую кожу бедер, ласкать пупок… потрогать кончиком языка налившиеся соком соски, аккуратные, с мелкими пупырышками, от которых бросало в озноб… коричневато-розовые… ам! Сладкие, верно…

– Съем тебя! Слопаю!

– Это мы еще посмотрим, кто кого?!

Глаза девушки закатились, участилось дыхание, движения стали порывистыми, страстными, словно то, что происходило сейчас, Настя ждала долгие годы… так ведь и ждала… И гладила теперь горячие плечи любимого, чувствовала его всего, и от того было так приятно, так хорошо, так… что и не описать словами!

– Ах…

С приоткрытых, чуть припухлых губ сорвался слабый стон… Девушка затрепетала… И снова – стон… и закушенные почти до крови губы, орошаемые соленой терпкостью поцелуя, вроде бы такого греховного, но… такого долгожданного, такого, за который можно отдать всю себя… что сейчас Настя и делала, откровенно наслаждаясь – изгибаясь, подставляла под нежные пальцы любимого упругую, с налитыми соками, грудь, ямочку пупка и еще те ямочки, что чуть пониже спины… Разгоряченное тело ее, столь хрупкое с виду, казалось Ивану настолько прекрасным, что молодой человек закрывал глаза – и боялся открыть! Не пропало бы все, не ушло! А вдруг наваждение? Сон? И шарил руками… Вот – бедра, вот спинка, вот…

– Ага! А ну-ка… Ага…

Начинало темнеть, и терпкий запах цветов плыл в воздухе теплым благоухающим покрывалом, а длинные тени берез протянулись к стругам, словно протоптанные кем-то тропинки.

– Как пахнет! – расслабленно потянулась Настя. – На Ивана Купалу, на лугах, так же вот пахло, ах…

– Ты смотри, отцу Амвросию про Ивана Купалу не говори – обидится.

Молодой человек улыбнулся, погладил прильнувшую к нему девушку по плечам и, вытянув руку, сорвал багровый, с большими лепестками, цветок, поднес к губам, понюхал.

На взгляд Ивана никаким Иваном Купалой тут и не пахло, запах напоминал, скорее, распаренный березовый веник, с некоторой примесью дегтя или смолы. Впрочем, суженая почему-то считала иначе:

– Ах, сладкий какой аромат!

– Да ты понюхай лучше-то…

– Сладкий…

Девушка прикрыла веки, явственно ощущая аромат не столь уж и далекого детства… и словно оттуда, из детства же, в мерцающе-обволакивающем мареве сна выплыли вдруг бегущие среди ромашек подружки, те самые, из прошлых счастливых лет: пухленькая веселушка Агафья, задумчивая дочка лодочника Матрена, светлоокая Марьюшка… пономаря Патрикея дочь… или нет, пономаря дочкой все-таки Агафья была… была… была…

А веники бы лучше в начале лета заготовлять, в конце-то совсем не тот веник, после первой же баньки лист летит, не держится – нет уже того, первозданного, сока. Еще и замочить венички – казалось бы, такое простое дело – и то нужно умеючи, в нескольких водах, да вначале сполоснуть, вот тогда пойдет запах… такой, как сейчас – пряный и нежный запах березового листа, смешанный с шалфеем и чабрецом – эти травки можно тоже в кадку добавить, хоть многим то и не по нутру, а вот Иван любил… Зачерпнуть из кадки корцом, плеснуть на раскаленную каменку – и по всей баньке такой дух поплывет… плывет… плывет… перед глазами все плывет… тает…

Еремеев очнулся от плеска волн. Свет полной луны лился сверху прямо в глаза, а сам атаман почему-то лежал на дне узкой лодки… Даже, скорее – валялся, по рукам и ногам связанный! Голову ломило так, будто по ней колотили палками, приземистые фигуры гребцов раздваивались и словно бы колыхались в прохладном, пронизанном лунным светом воздухе…

Черт!

Стараясь не обращать на себя внимания, Иван пошевелил руками – связали надежно, нечего и говорить, молодцы… знать бы еще – кто вы? Хотя… догадки строить можно. Господи… Настя! Она-то где? Они же на лугу вдвоем были, лежали в траве, тесно прижавшись друг к другу, нюхали багрово-красные цветы, пахнувшие баней…

Атаман повернул голову и увидел лежавшую позади себя Настю, девушка, похоже, спала, лежала недвижно и тоже связанная. Вот так дела-а-а!

Пользуясь ярким светом луны, молодой человек присмотрелся к гребцам – длиннорукие сгорбленные фигуры с широченными плечищами и огромными головами, мощные челюсти – такими и сырое мясо – запросто! – маленькие, запрятанные под массивными нависающими бровями глазки.

Людоеды! Менквы! Тут и думать нечего, все очень хорошо видно… Значит, людоеды захватили их в плен, зачем – понятно. Сожрать, зачем еще-то! Для чего-то иного эти мерзкие тупые создания пленных не брали… ну, разве что девушек – позабавиться перед тем, как сожрать! Ах, Настя, Настя…

Надо что-то придумать, придумать что-нибудь… Иван едва сдержал стон – хорошо зная менквов, по поводу своей – и Настиной – дальнейшей судьбы молодой человек никаких иллюзий не строил. Нужно было просто вырваться и бежать, бежать, поначалу – куда глядели бы глаза, лишь бы подальше от похитителей-людоедов… О, боже! Менквы что же, умели долбить лодки? Что-то в их вонючих становищах ни одной лодки атаман лично не видел, да и другие казаки ни о чем таком не докладывали. А это ведь немалое искусство – не так-то просто сладить хорошую однодревку, прочную и вместе с тем легкую, вместительную. Да и управлять ею, особенно ночью, тоже не так-то легко.

Эта вот – довольно большой челнок, вместительный, кроме пленников еще и двое гребцов менквов слаженно машут веслами… и еще должен быть человек на корме: направлять лодку широким веслом, задавать темп гребле.

Ну, вот он…

Еремеев приподнял голову… и вздрогнул, неожиданно для себя встретившись взглядом с сидевшим на корме неким запредельным существом – явно не менквом… а каким-то выходцем с того света… Ну и ну! Вот так кормщик! Весь какой-то высохший, на груди – ожерелье из змеиных и птичьих голов, а вместо головы – череп! Ослепительно-белый, с пугающе пустыми глазницами… впрочем, нет, глаза все таки имелись – обычные глаза, небольшие, сверкающие в свете луны пристальным вниманием и злобой.

Так это никакой не череп, ага… вернее, череп, но… Маска!

Сидевшее на корме челнока существо, недобро взглянув на пленника, внезапно подняло руку, что-то негромко сказало…

И веки Ивана внезапно налились тяжестью, голова же со стуком упала на днище лодки. Атамана вновь сморил сон, Настя же так и не проснулась.

Мерно гребли менквы, и узкий челнок неслышно скользил по темным водам озера, пока не свернул в узкую, заросшую по берегам непроходимым лесом, протоку. Где-то впереди послышался угрожающий рев… Существо в маске-черепе, привстав, что-то гортанно крикнуло. Рев перешел в глухое ворчание, стих…

От этого рева Иван снова проснулся, но теперь уже вел себя похитрее, не дергался, не поднимал голову, просто слушал и – насколько мог – смотрел.

Сверху что-то блеснуло – свет луны отразился в ужасных, налитых кровью глазах поганого чудища – омерзительного двуногого дракона с огромной, усыпанной зубищами пастью! В драконе этом, впрочем, ничего такого необычного не было, казаки уже повидали подобных немало и немало постреляли. Необычным было другое – широкий блестящий ошейник на толстенной шее зверюги! Ишь как сверкнул… Господи… он что, золотой, что ли?

Чудовищная тварь явно подчинялась кому-то, кто-то закричал на нее из тьмы, словно погонщик на быка или лошадь… зверюга отошла, зашипела, отвалился, едва не упав в протоку, какой-то большой валун… за валуном протока продолжалась и дальше, только уже под землею, в длинной и узкой пещере, уходящей во тьму и освещенной тусклым пламенем факелов, отражавшихся в темной воде дрожащими оранжевыми звездами.

Сидевший на корме демон в маске из человеческого черепа, видать снова почувствовал неладное, привстал и опять что-то крикнул… Атаман вновь впал в сон, и уже не видел больше ни расширившейся пещеры, ни подземной пристани, ни вырубленных в скале ступеней, ведущих куда-то наверх.

Вырвавшись из лощины, сверкая саблями и наконечниками пик, летел по степи удалой отряд сотника Ивана Еремеева. Летел на врага – латных литовских ратников, с криками «За Русь-матушку» и развевающейся небесно-голубой хоругвью с вышитым золотом изображением Божьей Матери.

– Постои-и-им за Русь! С нами Господь и Богоматерь!

Литовцы тоже что-то такое кричали, а где-то вдалеке, за кленовой рощицей, запоздало рявкнули шведские пушки. И выстрелы их – опоздали, да далеко они остались – слева, в балке… пущай! Латникам уже ничем не могут помочь…

А ведь могли бы! Коли не хитрость сотника Еремеева – могли бы… Впрочем, у Ивана и еще одна хитрость имелась…

Вот слева показался осинник, завалы, кусты…

– Труби! – на скаку обернувшись, яростно крикнул Иван.

Верный оруженосец Яким придержал коня и, выхватив рог, затрубил…

Кусты у бурелома зашевелились, грянул дружный залп, выбив из седел не менее дюжины литовцев! Вылетели из седел, повалились, грохнулись оземь – и латы не помогли. Да и не могли помочь – против мушкетной-то пули!

– С нами Господь!

Взмахнув саблею, молодой атаман повел свою сотню в атаку на поредевших врагов. Две рати сшиблись. Послышались крики ярости, зазвенели сабли… а вот кто-то выстрелил из пистоля…

Бабах!!!

Пуля пробила кирасу одного из литовцев, и буланый конь его, молодой, видать, еще не привыкший к грохоту боя, заржав, помчался, куда глядели глаза, унося с собой своего застрявшего в стременах всадника.

Вскоре все закончилось, даже быстрее, чем ожидал молодой сотник. Часть литовцев была убита, часть – сдалась в плен, уповая на милость победителей. Один из вражин – хмурый носатый немец-сержант в черненых латах, отдавая Ивану палаш, спросил на вполне сносном русском:

– Как же так? Ведь у нас были пушки.

– Они-то вас и подвели. Сразу стрелять надо было!

– Я так и думал, герр капитан. Но… пан Владислав меня не послушал. Он ведь всех вас считает за быдло, не способное к высокому воинскому искусству.

– Просчитался…

– Я вижу, герр капитан. Могу вас просить… э-э… принять меня и моих парней в свое войско? Обузой не будем, клянусь!

Еремеев вскинул глаза:

– Сражаться на нашей стороне? Что ж, буду рад видеть столь умелого воина в наших рядах, господин…

– Штраубе. Ганс фон Штраубе из Мекленбурга. Вы не расскажете о своей хитрости? Хотя… я уже догадался, я-я! Этот ваш… пе-ре-беж-чик… так?

– Так… Афоня его зовут, послушник, но тоже, вот как вы – к нам подался.

Афоня тогда совсем мальчишкою был, никто не принимал за ратника – бродяжка и бродяжка. Наденет на плечо торбочку, ходит, подаяние собирает:

– Пода-айте, Христа ради… Благодарствую, добрые люди, спаси вас Господи.

Вот и к литовцам забрел – исполнял приказ сотника. Пан Владислав, командир вражеский, отрока сразу же допросить велел – человек-то с той стороны пришедший! Мало ли, видал что? Афоня и рад – все рассказывал, много чего видел. И где какие полки стоят, и где пушки… Еще и католические молитвы чел, да прикидывался доминиканским монашком – уж такому-то сама Святая Дева Мария верить велела! Поверил и пан Владислав… А вот сержант Ганс Штраубе не поверил, раскусил перебежчика ушлый мекленбургский вояка, да только вот никто немца не слушал – а кто он вообще такой, чтоб пану командиру перечить?

– Пан атаман… эй! Да просыпайся же, господине!

Открыв глаза, Иван поднял голову, с удивлением разглядывая полутемную келью, с маленьким – едва пролезть кошке – оконцем под самым потолком, точнее говоря – сводом. Из оконца струился мягкий дневной свет, в углу же, у темного дверного проема, забранного плетеной циновкою, в высоком поставце, потрескивая, горел масляный светильник… блестящий такой, верно медный…

– Нет, атамане, золотой!

– Что?

– Да-да! Из чистого золота. И у тебя золото будет… ежели правильно себя станешь вести!

Усаживаясь на узком ложе, Еремеев встретился взглядом с вошедшим в келью мужчиной в рваном, видавшем виды кафтане, босым… но с висевшим на груди круглым сверкающим зерцалом.

– Тоже золото!

Щелкнув по зерцалу ногтем, мужчина оперся о шершавую, сложенную из обожженных на солнце кирпичей стенку, глядя на пленника со странной смесью пренебрежения, надежды и страха.

Бледное лицо, мосластое, вытянутое, словно морда давно не кормленного мерина, реденькая рыжеватая бороденка, маленьких глазок хитроватый прищур…

– Карасев! Карасев Дрозд, – спокойно произнес атаман. – Так вот ты у кого, казачина.

– Здрав будь, атаман, – шагнув вперед, Карасев поклонился. – Хорошо, что признал. Поговорим?

– Поговорим, – пожав плечами, покладисто согласился Еремеев. – Только ты это… руки-то мне развяжи… да и в нужник охота. Сколько я уже здесь?

– Не так уж, атамане, и много, – задумчиво кривясь, предатель зачем-то оглянулся на дверь… точнее – на циновку, двери-то вовсе и не было!

И так посмотрел, будто за этой циновкою кто-то стоял, кто-то такой, кто имел право здесь что-то решать…

– В нужник, говоришь? Добро, идем… Там проводят.

Провожатыми оказались все те же менквы – большеголовые, злобные и тупые. В корявых, больше похожих на медвежьи лапы руках их виднелись короткие, с каменными наконечниками, копья.

Дверной проем выходил прямо в пещеру, к воде – стражи приняли пленника сразу, ощетинились копьями, повели – недалеко, впрочем.

Карасев лично развязал атаману руки, ноги же так и оставались связанными, крепкие веревки позволяли делать лишь ма-аленькие шажки – далеко не убежишь, да и… пока развяжешь… Нож бы!

Столь же быстро и молча менквы привели Ивана обратно в келью. Следом, малость помешкав, зашел и предатель… И опять атаман почувствовал чье-то присутствие за циновкой…

– Ты о ноже-то не думай, атаман, – ухмыльнувшись, неожиданно посоветовал Дрозд. – И о побеге не думай – не выйдет. Мысли твои тут как на ладони для всех…

Тут Карасев замялся, а пленник продолжил:

– Ты хотел молвить – для всех волхвов, так?

– Ну… так, – быстро глянув назад, бросил предатель.

Иван погладил ноющий шрам:

– Я так мыслю – это те, о ком говорил наш остяк Маюни. Злобные колдуны сир-тя?

– Никакие они не злобные, просто себе на уме, – опасливо скривился казачина. – Сир-тя… да, так они себя и называют… с этаким придыханием – си-ирх-тя…

– Си-ирх-тя, – негромко повторил атаман.

– Да, вот так похоже, – Карасев снова посмотрел на циновку, повернулся все с той же ухмылкою – то ли глумливою, то ли испуганной. – Это очень и очень могущественные волхвы, атамане! Вам с ними не сладить. Сам видал уже – тварями зубастыми владеют, будто скотом, людоедами помыкают, мысли могут читать! А уж золота у них…

– А вот это славно! – громко расхохотался Иван.

Чуть помолчав, снова повторил:

– Золото – это славно!

И продолжая беседу, резко сменил тон:

– Тобой, я вижу, тоже помыкают. Как и людоедами…

Переветник дернулся и гордо выпятил грудь:

– Мной не помыкают! Я им служу! Как многие наши служат иным царям – свейским, литовским… Вот, к слову, Курбский, пресветлый князь…

– Ты, казачина, Курбского-то с собой не равняй! – повысил голос пленник. – Кто ты, а кто он? Он хоть князь, да и Стефану Баторию служит, хоть и врагу, а мужу уважаемому, воину доброму… А ты вот служишь кому?

– Я же сказал уже! – нервно взвизгнул предатель. – Великому волхву сир-тя! Могущественному царю царей.

Еремеев пожал плечами:

– Ну, служишь и служи, кто бы против? Может, мы с казаками тоже бы к нему на службу пошли… коли, ты говоришь, золота у него много. Вон и на тебя не пожалел!

– То награда! – склонив голову, Дрозд благоговейно погладил зерцало, в коем отражались горящий светильник и льющийся из оконца свет.

Циновка дернулась, вроде бы как от ветра, хотя никакого сквозняка молодой атаман не чувствовал.

Стоит, стоит кто-то! Ла-адно, посмотрим, какой ты волхв… и как мысли читать умеешь! Прячешься? Значит, боишься? Или не время для встречи пока? Не время для встречи… Но золото бы – очень даже неплохо… очень хорошо… Золото… Золото! Золото!

Это слово пленник мысленно повторил про себя несколько раз, словно заучивающий азбуку школьник – аз, буки, веди, глаголь…

– Золото будет и у тебя! – «посовещавшись» с циновкою, радостно напомнил предатель. – Я же говорил уже!

– Так зачем было меня захватывать тогда? – погладив шрам, Еремеев неподдельно удивился. – Договориться не проще было бы? Чем цветы колдовские сажать? Пришли бы ко всем казакам… посольство бы прислали… Ась? Что замолчал-то?

– Думаю, как сказать…

Атаман прищурился: ага, думаешь ты… Подсказки ждешь – так вернее.

Снова дернулась циновка. Плетение-то так себе, из травы болотной… А что, дверь-то поленились сделать? На стражу, людоедов тупых, на колдовство свое понадеялись?

– Казаки, атамане, великим сир-тя не нужны, – вдруг ухмыльнулся, выставив вперед босую ногу, Дрозд. – Им только ты нужен.

– Зачем? – быстро поинтересовался Иван.

– О том скоро узнаешь. Не сейчас. Когда придет время. А сейчас – отдыхай. Скоро еды принесут, питье. Чувствуй себя гостем… а бежать не пытайся, не выйдет!

Еремеев покривился:

– Руки-то хоть развяжите. Коли уж гость…

Дернулась циновка.

– Развяжу, – живо подскочил переветник.

Подскочил, выхватил из-за пояса какой-то странный широкий ножик – медный, что ли? – и старательно и долго перерезал им веревки, даже утомился, бедолага, вспотел.

А ножики-то у них не ахти… Ладно! Покуда не думать! О золоте разве что… Да, о золоте. Золотой идол. Есть ли?

– Золотой идол – великое божество Темного солнца, – вдруг упав на колени, торжественно провозгласил Карасев. – Увидеть его – то честь великая, не каждому выпадает… Вот, коли будешь достоин, тогда…

Циновка заколыхалась, словно от ветра… И впрямь – явственно потянуло сквознячком!

– Ладно, атамане! – поднявшись и отряхнув порты, Карасев молвил обычным своим голосом, без всякого почтения и страха.

Если что в нем и слышалось, то лишь безнадега… смешанная с определенной надеждой. Интересно… Колдуны всегда мысли читают?

– Хозяева-то твои что ж, сапог для тебя не нашли?

– Дождешься от них, ага! – с неожиданной досадой выпалил Дрозд. – Скряги, не хуже Семена Аникеевича Строганова! Ой… но тебе, атамане, уж в этом не сомневайся, все, что хочешь, дадут. Особливо, ежели скажешь, что со многими сильными мира сего знаком – с боярами столбовыми, думными дьяками, богатейшими купцами…

Иван приосанился:

– Я и к самому государю был зван когда-то!

– Вот-вот! Об этом тоже скажи.