– Как думаешь, ты ей здесь понравишься?

Дагеротип. Игнат и Арина… в постели. Во всех подробностях, которые можно поймать камерой.

— У Шевалье таких интересов немало, — подмигнул Мармуляд. — И не только с этой прекрасной кралей, но и с ночными малками!

Игнат сжал дагеротип так сильно, что края резали ладонь.

— Откуда... Как вы это сделали?!

– Пусть славятся новейшие изобретения, – ответил Мармуляд. — Показать другие фотографии? Прости, привез только одну. Остальные держат в нескольких очень надежных тайниках, чтобы тебе не наскучило найти их и уничтожить.

Игнат посмотрел на дагеротип и понял, что проиграл. Шевалье знал, куда бить.

— Расхотелось грызть нам глотки? Вот и хорошо, потому что мне уже опостылело торчать в этом заднице. Айда в Киев!

– А гимна мерзлого не хочешь?

— Нет, спасибо спасибо. Одевайся.

— Я отомщу, Борис.

– За то, что я добросовестно выполняю свою работу? - удивился Мармуляд. – Но рад, что ты не забыл моего имени. Теперь будь вежливым мальчиком, одевайся и садись верхом. Столица ждет!

Характерник подчинился.

Какой наивный он был, когда думал, что соскочил с золотого крючка. Болото никогда не отпускает так просто. Шевалье обманул его, как мальчишку, позволил поверить, что отпускает, а потом дернул за удочку. И некого винить кроме себя.

Конвоиры были опытными: держали наготове ружья, не спускали с него глаз, но Игнат и не планировал убегать. Всю дорогу он лихорадочно придумывал, как обмануть Шевалье.

Вечерняя столица была отвратительной, холодной и неприветливой. «Ночная Мавка» встретила привычным весельем: Тарасик едва успевал наполнять рюмки, девушки смеялись на коленях нетрезвых мужчин — все, как Гнат когда-то любил. Он поймал странный взгляд Лилии, потом отряд покинул зал и спустился в казино, которое сегодня не работало.

– Мон ами! – Шевалье раскинул руки, словно для широких объятий. — Кто мог бы подумать, что компромат, собираемый на дипломата, вдруг понадобится для характерника!

Он указал на игральный стол, где веером лежали многочисленные изображения Игната с женщинами, преимущественно с Орисей. Характерник хрустнул пальцами, узнав на одной из фотографий Лилию с той ночи, которую считал прощальной. Снимали вблизи... А он тогда был накачан алкоголем и ничего не заметил.

– Если хочешь порвать их – прошу, не сдерживайся, – пригласил бандит. — У меня много других.

– Твой шантаж кизяка не стоит, – ответил Игнат с улыбкой.

- В самом деле? Не боишься, что жена узнает о твоих похождениях? Лилия думает иначе... - Шевалье постучал фишкой по дагеротипу.

Вероятно, в тот последний вечер он растолкал ей все, что имел в виду. И опять некого обвинять кроме себя.

— Она и так знает о моих похождениях.

Это было единственное, что ему удалось придумать. Вероятно, Варган или Щезник придумали бы что-нибудь лучшее... Но они бы никогда не оказались в такой жопе.

- Жаль, - Шевалье подкинул игровую фишку. — Тогда придется пристрелить тебя, а твоих драгоценных жену и сына сжечь заживо. Это задело бы нежные струны твоего сердца?

— Отброс! Я оторву тебе голову!

На него поднялось более десятка пистолов. Бандиты расхохотались: так смеются взрослые над наивными детскими угрозами. Шевалье тоже улыбнулся, подождал, пока хохот уляжется, и продолжил:

— Теперь, когда эмоции нашли выход, я скажу следующее: ты останешься здесь, мон-ами, в комнате для особых гостей, и будешь ждать приказа. Затем послушно проделаешь все, что я скажу. Таким образом, твоя семья останется целой. Разумеется?

– Я считал тебя человеком слова, Шевалье. А ты оказался сраным лжецом. Сейчас ты победил... Но настанет ночь, и у твоего дома появятся глаза волка.

Шевалье захлопал в ладоши. Мармуляд захохотал.

– Прекрасная речь! Можешь считать себя волком, но сейчас ты — моя собачка на поводке. И будешь делать все, что я прикажу.

— Где гарантии, что на этот раз сдержишь слово?

– Никаких гарантий, – Шевалье бросил фишку на стол. Собой Игнат мог рисковать как угодно. Но не семьей.

— Орден узнает, — это был его последний отчаянный аргумент.

– Орден уже узнал, но это небольшие хлопоты, – Шевалье махнул рукой. — Несите того рысака!

Несколько ворчаков исчезли за дверью и через минуту приволокли мужчину, который уже не мог ходить через перебитые колени. Искаженное побоями лицо напоминало кровавую мясную маску. Игнат с ужасом узнал в той маске брата Качура.

– Твой знакомый?

Качур поднял лицо. Его глаза, красные от потрескавшихся капилляров, едва проглядывали сквозь распухшие черно-синие синяки. Он долго всматривался в Гната, потом дернулся и зашептал сквозь выбитые зубы, боль и ненависть:

- Предатель. Ненавижу. Проклинаю...

Шевалье поправил бабочку, протянул руку и Мармуляд услужливо вложил в нее пистолет. Выстрел прервал последние слова брата Качура. Шевалье повернул оружие и вздохнул.

– Напомните мне в следующий раз не стрелять в голову. Выглядит драматично, но смывать с пола мозги... Ну, чего вставали? – прикрикнул он. — Сейчас ухи натечет! Здесь каждая паркетина дороже жизни этого хлама! Выбросьте его туда, где ни один дуб не прорастет.

Изуродованное тело быстро поволокли. Шевалье перевел взгляд на Игната.

– Видишь? Мы сохраним твою тайну от Ордена.

Бойко закрыл глаза. Смерть брата Качура – на его совести.

— Сделаете со мной то же самое, — обреченно сказал характерник.

— Если будешь послушной собачкой, то нет. Вообще я питаю глубокую симпатию к тебе, мон-ами, — Шевалье провел пальцем по своим усикам. — Поэтому у тебя достаточно высокие шансы на жизнь. Так как, понял условия нашего сотрудничества?

Пепел под ногами, фигура над черной пустотой; ожесточенная решимость сделать что угодно, чтобы вернуться в семью. Драгоценный паркет под ногами, фигура над зеленым бархатом игровых столов; если он никогда не вернется в семью, то, по крайней мере, должен ее уберечь.

– Да.

– Шарман! Сопровождать любого рыцаря в апартаменты для особых гостей.

Гната заперли в небольшой комнате без окон и мебели. Мармуляд лично сопровождал его, чтобы бросить напоследок с масной улыбкой:

— А жена у тебя ничего. Как вдруг овдовеет, то приеду ее развлечь!

Характерник ответил взглядом, от которого Мармуляд перестал улыбаться и хлопнул дверью. Игнат остался наедине со своим отчаянием.

***

На всех известных ему языках, которых насчитывалось восемь, Зиновий Чарнецкий проклинал все, что привело его сюда: светские приемы, где слишком щедро наливают, так легко пьющееся местное вино, проклятые плавни с чертовыми турками, ненавистное море с вечной тряпкой. в крохотном челноке без якоря у двух вражеских кораблей! Если об этом сумасшедшем вояже узнают в Киеве, то плакала долго и тщательно выстроенная карьера, плакали следующие назначения, уже никогда ему не видеть вожделенной перевязи чрезвычайного и полномочного посла Украинского Гетманата...

Между тем коварный характерник с обольстительной кралей живо обсуждали план нападения. Безумцы! Какое нападение? Зиновий в отчаянии взглянул на захваченное судно. Там шастает несколько десятков турок! Даже со всеми галдовническими выкрутасами у них нет шансов против стольких! Надо сдаваться в плен или плыть бог знает куда без всяких припасов. Оба варианта не нравились Чарнецкому, но они, по крайней мере, были рациональными. Да разве эта парочка прислушивается к голосу ума? Сероманец приказал довериться и не мешать. Да, он спокойно погибнет в битве, а Чарнецкому потом за все отвечать...

Наконец-то кончили. Ярема сел за весла и челнок не спеша подвинул к кораблям.

– Нас же заметят, – зашипел Чарнецкий.

От испуга занемела спина. То ли сиденье на неудобной скамье дало о себе знать? Да какая разница, когда сейчас их пристрелят!

— Будешь говорить — заметят, — отрезал Яровой.

Он управлял изящно и тихо, как научился в северных фьордах. Несколькими движениями Ярема сократил расстояние до кораблей, положил весла и начал раздеваться. Не успел Чарнецкий вставить свой комментарий, как к его великому удивлению то же самое начала делать панна Ракоци. Зрелище было прекрасным, потому что характерник остался в штанах, а разведчица не останавливалась, пока не сняла с себя все. Всё.

— О-о-о... — ценитель женской красоты Зиновий на мгновение забыл о смертельных опасностях.

Ярема тоже таращился на нее, хотя и чувствовал себя от этого виноватым. Сильвия же, несмотря на ночной холод и мужские взгляды, отвернулась, закинула волосы на спину, поднялась на цыпочках, подняла руки кверху. Зиновий прикипел взглядом к изящным ягодицам — хоть что-то хорошее за эту проклятую ночь! — как случилось непостижимое.

Женщина задрожала, бледно-бледной кожей расползлись пятна тьмы, волосы разбежались спиной и плечами, покрывая тело черными поростями. Зиновий протер глаза: стройные ноги, обернувшиеся мохнатыми лапами, соединила сплошная перепонка. Пальцы превратились в загнутые когти, похожие на костяные кинжалы. Чарнецкий перекрестился, но не помогло: Сильвия, вернее, почвара, которой она сделалась, раскинула руки в бока. Эти руки на глазах выросли, ужасно истончились, превратились в причудливые лапы, между ними и туловищем напряглись черные паруса перепончатых крыльев.

А потом существо вернулось к нему.

Зиновий запомнил это мгновение до кончины: вместо привлекательного женского личика выпирало ужасающе вытянутое рыло с длинными клыками; огромные черные очиски таращились на него хищно, как на ужин; настороженные треугольные уши, покрытые мехом, непрестанно подергивались. Ужас то ли улыбнулся, то ли что-то сказал — и огромный нетопырь сорвался с лодки, коснулся волн когтями, взмахнул крыльями раз, второй и поднялся в ночное небо.

Чарнецкий снова перекрестился, а потом вернулся к Яреме, что именно проверял, надежно ли сидит сабля на ремне.

— Что... что это было? — пролепетал едва слышно Чарнецкий.

Он считал себя опытным знатоком женщин, которого тяжело поразить, а сейчас его сердце едва через рот не выскакивало.

- Босорканя, - ответил характерник ровно, словно каждый день такое видел. — Смотри, пожалуйста, моего ныряльщика и лодки, чтобы его не отнесло в открытое море.

— Ты меня бросишь? — Зиновий перевел ужасный взгляд с Яремы на ныряльщик, который тот вложил ему в руки.

Вместо ответа Яровой зажал нож между зубами и указал рукой на ближайший корабль. Мол, трогаюсь к нему.

- Я не умею грести! Ярим! — зашептал испуганно Зиновий. – А если та ночница вернется и голову мне отгрызет?

Сероманец бултыхнулся в воду. От мощного толчка лодку начала дрейфовать в сторону открытого моря и Чарнецкий, ругаясь на всех известных ему языках, бросил ныряльщика под ноги, схватился за весла и начал бороться за выживание.

Ярема плыл, вражеские корабли приближались; холодная вода окутала тело; он снова был на войне. Ни разу Яровой не брал кораблей на абордаж, поэтому упустил несколько минут в поисках зацепа, чтобы взобраться на палубу. Пока характерник плыл, на другом корабле поднялся шум и послышались выстрелы — Сильвия уже начала. Сабля на ремне билась о ноги, мокрые пальцы скользили влажным деревом, и вдруг он вспомнил о ноже между зубов. Псякрев!

Когда Яровой перевалился на палубу турецкого судна, никто его не заметил: все солдаты стояли на противоположном борту, высматривая, что творится у соседей. Турок было немало, но теперь количественное преимущество не имело значения.

Сероманец разрезал пучку большого пальца, провел саблей, рисуя ломкий узор по лезвию от заставы до пера.

– Пылай.

Оружие расцвело багровым огнем, озарило палубу потусторонними хищными бликами. Османы обернулись и несколько секунд остолбенело таращились на бородатого великана, который водил ладонью над колдовским пламенем — как сумасшедший джин с волшебным ятаганом вырвался из лампы.

Самые смелые построили ружья.

– Не занимай!

Выкрикнув лозунг Ордена, он толчком плеча опрокинул одного через борт, второго стукнул головой эфесу между глаз, третьего обезоружения, выдернув ружье из рук. Несколько выстрелов царапнули торс, а самый отчаянный осман бросился наперерез с обнаженным клинком. Ярема ударил в ответ: лезвие черкнуло у самого переносицы отчаяния, ослепило багровым огнем. Турок отшатнулся, тут вверху засвистело, завизжало, и огромная летучая мышь, на миг зависнув в воздухе между парусов, упала на несчастного. Не успел тот понять, что творится, как его подняли вверх, пронесли над палубой и швырнули в море. Летучая мышь завыла и вцепилась в другого солдата, вгрызаясь клыками в шею. Жизнь выпорхнула из разорванной артерии и нетопырь с окровавленной мордой исчез за бортом.

- Шайтон! Шайтон!

Поднялась паника. Кто-то бросал оружие и падал на колени, ворча молитвы, кто-то сам прыгал в воду, ужасные солдаты мешали небольшой купке смельчаков, пытавшейся сопротивляться несмотря на очевидную бесполезность борьбы: пули и лезвия не наносили вред сумасшедшему джину с огненным клинком. Один за другим турки падали, и первый корабль был захвачен.

Тем временем команда второго судна, очевидно, под руководством опытного офицера сформировала слаженный строй и приготовилась к встрече. Когда Яровой перескочил на другой борт, его встретили плотным и бесперебойным огнем, и пришлось прятаться. Он мог бы разбить этот отряд в волчьем облике, но не избежал бы многочисленных ран. Куда девалась Ракоци?

Эффект внезапного приступа миновал, турки не давали поднять голову, медленно приближаясь к его укрытию. Характерник провел кровью по губам. Если через минуту она не появится, он двинется в атаку... Тут раздался новый залп: стреляли с другой стороны. Так вступила в бой освобожденная команда Княжества. Вот куда скрылась Сильвия!

Османы отвлеклись на нового врага, и Ярема воспользовался этим, чтобы ворваться в турецкий тыл. Беспорядок сопровождал его горящую саблю. Он упивался боем и наслаждался каждым ударом, нанесенным и полученным, счастливо улыбался, потому что именно в битве его жизнь имела смысл.