— Серебряные или золотые кисти над шевронами, — напомнила она отличия имперской униформы. - Если повезет, красные аксельбанты.

Волк кивнул и понесся в чащу. Сильвия ждала.

Она умела ждать. В детстве барышня Ракоци была нетерпеливой девочкой, поэтому наказание за непоседливость было одним из первых уроков, которую ей пришлось понять. Впрочем, девочку наказывали и за множество других вещей, но Сильвия не роптала: наказание ее закалило, превратило, сделало такой, как она была сегодня. Каждый бриллиант нуждается в огранке, иначе не засияет.

Сильвия прислушалась: характерник охотился. Вернее, ждал в засаде... Ярема говорил, что научился этому на Островной войне; нужно только время выследить и выждать цель. Сильвия немного переживала за дипломата, который в ночных плавнях был совсем не на своем месте. Чтобы Зиновий не бросил их здесь без лодки...

Из тьмы с едва слышным шорохом огромный коричневый волк тащил за лямки подполенного османа. Судя по отличиям на расстегнутой форме (видимо, ходил к ветру, когда его оглушило), это был капитан. Сильвия помогла закинуть пленника на волчью спину, крепко связала руки и ноги, чтобы не упал, и угонщики вернулись к лодке. Чарнецкий держался молодцом: даже целился в их сторону из пистолета, пока не убедился, что свои.

Сильвия срезала веревки, положила турка на землю, обыскала и принялась скручивать его заново, пока Ярема пытался кое-как отмыться от крови и меха. Чарнецкий не знал, куда смотреть: то ли на сероманца, то ли на пленника.

– Знаю, не очень удобно, – согласился Яровой, хотя дипломат ничего не сказал.

Сильвия оплеухами привела османа в сознание. Тот застонал, съежился, а женщина что-то прошибала ему в лицо.

– Говорит, что сейчас будет допрос. Если будет молчать или вопить, она отрежет ему прутня, — перевел Чарнецкий.

Ярема рассмеялся.

- Что здесь смешного? — во взгляде Чарнецкого было «я так и знал, что ты контужен».

- Знакомые методы.

Пленник коротко ответил.

— Он согласен сотрудничать, если ему дадут слово сохранить жизнь.

- Так быстро? Для пленных варягов было делом чести продержаться под вражеской пыткой.

— У турок несколько иное мировоззрение, — заметил дипломат. — Превратиться в евнуха считается самым плохим бесчестием, поэтому между обузой измены и перспективой оскопления каждый османский человек выберет первое.

Сильвия сделала гостеприимный жест и отступила, пропуская Ярового к пленнику. Ее десница замерла у рукоятки кинжала на поясе.

– Я даю слово сохранить ему жизнь, – сказал характерник.

Чарнецкий перевел и осман снова кивнул.

- Какие планы вашего наступления?

- После сигнала начать атаку, - объяснил Зиновий. — С моря поступят основные силы, мы должны ударить в тылы, чтобы рассеять силы защитников.

- Княжество - единственная цель?

— Для первой волны, — Чарнецкий пожал плечами и добавил от себя: — Что бы это ни означало.

– Первой волны? Что будет дальше?

— Великая война, — пленник усмехнулся.

– Расскажи о ней.

- Я только капитан, - военный шевельнул плечом с шевроном. – Знаю только то, что произойдет здесь. Не больше.

— Скрывая правду, ты рискуешь, — сказал Ярема.

Чарнецкий пробовал переводить с таковой же интонацией.

– Мы возьмем свое. То, что всегда принадлежало нам, сплюнул осман. - Волну не остановить!

Ярема задавал другие вопросы, но пленник с презрительной улыбкой отвечал то же.

— Только о волне и новых землях повторяет, паскудник, — развел Чарнецкий руками.

Сильвия шагнула вперед и загнала кинжал в висок турка. Дипломат причмелено таращился на убитого, а характерник с молчаливым осуждением взглянул на разведчицу.

- Времени маловато. Пользы из него больше не было, – объяснила Ракоци.

– Я давал слово, – заметил Ярема.

– А я – нет.

Чарнецкий не сдержал рвоту, пока Ярема вместе с Сильвией топили османное тело, пожертвовав на ту глыбу, которая лежала в лодке вместо якоря — с большими камнями в плавнях было трудно.

— В свою защиту замечу, что на корабле во время морской болезни я удержался, — пробормотал дипломат обратно. — Но такие зрелища... Я необычен! Несмотря на стереотипы, дипломатия и убийства не являются родственными делами... Ярим, что теперь?

– Великая война, – повторил характерник слова турка.

— Доверяете ли вы теперь моим словам, пан Яровой? – поинтересовалась Сильвия.

– Доверяю.

Стоило бы захватить второго пленника и допросить так же... Возможно, стоит сменить место и в следующую ночь выбраться в следующую разведку? Но только их лодка покинула плавни, как характерник забыл об этом мнении.

— Какого черта?!

В лунной дорожке двое кораблей держали в лапах их парусник. С палубы доносился гул.

– Османы, – сказала Сильвия.

Над тихим морем прокатились выстрелы.

– И что теперь делать? — Чарнецкий, восстановивший здоровый цвет лица, снова побледнел.

– Сражаться, – ответил Ярема.

***

О выборах гетмана говорили повсюду — на рынках и улицах, в кабаках и лавочках, возле колодцев и конюшен — все думали-думали, кто станет следующим: Яков Яровой или Борислав Ничога. Главный вопрос изобиловал на первых страницах газет и журналов; в поддержку кандидата рисовали граффити и издевались над изображениями оппонента; на результаты делали ставки, а жаркие дискуссии в корчмах превращались в драки; сердюки, которые должны были их останавливать, постоянно приобщались к сторонам в зависимости от политических убеждений. Казалось, даже уличные коты мяукали о выборах, и очередь на цепелин «Danylo Halyc'kyj» маршрута «Львов-Таллин» не была исключением.

— Тот воин не разбирается в управлении государством! Это ему не верхом гарцевать! Сосед у меня ветеран-сечевик, он глух на одно ухо, — аргументировал один.

– И что? У Ярового родной брат характерник, проклятое племя, – отвечал второй. - «Летопись Серого Ордена» читали? Ужас, самый настоящий ужас, а они среди нас ходят!

Северин поправил костюм: для задания он оделся как рядовой горожан среднего состояния.

— Был бы, уважаемый, из погреба вылезли? Я не только эту книгу читал, но и газеты каждый день просматриваю, и там уже не раз писалось, что Яровой публично от брата открестился и Орден осудил! Неоднократно!

– А вы и поверили? – рассмеялся оппонент. - Наивные! Яровой говорит то, что хотят услышать. У него родной отец был сироманцом! О чем тут спорить?

– Ничего за характерщиков вступился, – вмешался третий. — Клевета не верит и говорит, что множество раз собственными глазами видел, как оборотни честно на северных землях бились.

— Ну и болван Ничего! Таким заявлением он себе несколько голосов срезал! Вот куда ему в гетманы, если даже не понимает, когда пора сомкнуть пельку? Орден сейчас поддерживать — это голой задницей на ежа прыгать!

— Господа, разговоры ваши никакого смысла не имеют, — не удержался четвертый. — Вы усердно дискутируете о газетной обертке, на самом деле будут выбирать так, как в советах между собой по деньгам договорятся.

— Так, может, уважаемые, пора выбирать нам, а? Почему гетмана только Черная Рада выбирает? Это же гетман Украины, так и решать надо всем государством!

Все расхохотались.

– Ох, святая простота! Такие чепухи несете, невесть что...

— Вы избранника себе в Черную Раду выбирали? Выбирали! Вот он и решит.

Очередь медленно продвигалась. Северин слушал болтовню краем уха и не спускал глаз с голомозого пана в нескольких шагах впереди — его надлежало убить.

Характерник, которого преследовал Северин, должен был захватить цепелин, что стало первым звеном в веренице ужасных вещей, показательно совершенных завербованными рыцарями Ордена для его окончательной дискредитации. Казначейства узнали об этом из документов, раскодированных несколько дней назад. Иван Чернововк, не мешкая, приказал уничтожить всех упоминавшихся в бумагах предателей и назвал это событие Судным днем.

— Продажная сволочь должна публично создать видимость великой государственной измены, — объяснил есаула, — чтобы новый гетман, кто бы им ни стал, должен был отозвать грамоту Хмельницкого.

Обычно назначенцы выполняли подобные задачи в паре (особенно когда речь шла о важной миссии), но ныне силы шалаша не давали такой возможности, поэтому каждый должен был справиться самостоятельно. Даже Иван Чернововк взял на себя предателя — все должны были погибнуть в течение суток, не успев совершить ни одного из планируемых преступлений.

«Данила Галицкого» была выкрашена в ярко-голубой цвет с золотым галицким львом посередине. Северин давно мечтал полетать на дирижабле, но, как это часто случается, постоянно откладывал воплощение мечты. Теперь, когда ему впервые придется ступить на борт воздухоплава, он должен убить одного из пассажиров.

Война ожила, вернулась на руки чужой кровью, только вместо земель Северного Альянса Северин путешествовал по полкам Украинского Гетманата. За последние дни он убил дважды: после похищения шифра убрал молодого человека с любовницей в придорожной корчме и зарезал одинокого мужчину на хуторе близ Смелы. Черная дыра опять рассосалась, засасывая угрызения совести: он просто выполнял приказы.

Единственным утешением были письма Катри. Жена (он почти привык к этому слову) извещала, что ездить верхом стало тяжело, ее освободили от всех задач до родов, поэтому она решила поискать хорошую повитуху. Скоро родится ребенок. Его ребенок. Их ребенок!

Каким отцом он станет? И как это вообще быть отцом? Как воспитывать ребенка? Раньше он не задумывался. Или Игорь Чернововк занимался этим в свое время? Сомневал ли, наоборот, знал, как будет воспитывать потомка?

Одно Северин наверняка решил: он не хотел, чтобы его сын или дочь убивали, как пришлось ему. Пусть станут поэтами, путешественниками, врачами или изобретателями — что угодно... Но не хладнокровными убийцами с выжженными душами.

Соломия на письма не отвечала. Захар сообщал, что ведьма расстроилась из-за истории с Линой, «но ведь ты знаешь, что пройдет время и она напишет, но поверь, она действительно радуется тебе, но...». В сообщениях учителя было многовато «но», в которых Северин безошибочно видел неискренность.

- Привет, господин. Прошу билет, – сказала дружелюбная девушка.

Лысый потопал по лестнице вверх. Северин узнал его: хромой Михаил, давний знакомый Захара, когда-то приветствовавший его в Буде словами о худшем выборе в жизни.

- Каюта номер семь, первый класс. Прекрасный выбор, господин! Желаем приятного полета.

Северин поднялся по лестнице башни к входу, где снова показал билет и зашел к палубе первого класса. Надо поскорее найти каюту предателя. На этой высоте Чернововк не мог перепрыгнуть в Потойбич и пройти через стену. Обоняние вывел его в третью каюту. Повезло: Михаил еще не успел запереться. Северин вошел к нему и крикнул:

- Простите!

Михаил вышел из соседней комнаты и удивленно посмотрел на него. Не узнал.

- Наверное, в кассе что-то напутали, потому что у меня тоже третья, - Чернововк протянул ему свой билет.

Загудели моторы, пол качнулся, и Северин промахнулся, и удар, который должен был стать смертельным, только черкнул по коже.

– Курва! – Михаил отпрыгнул и тоже выхватил нож.

Но Северин не собирался драться: его пальцы коснулись окровавленного лезвия и он зашептал. Михаил захрипел, пошатнулся и упал на колени. Воздух вокруг загустел. Из последних сил предатель поднял руку и метнул нож. Чернововк уклонился, продолжая заклятие, а Михаил отчаянно завизжал, задергался и свалился наземь. Его трясли судороги, тело покраснело, словно у вареного рака. Северин не умолкал, пока агония не кончилась. Он осторожно приблизился и приложил пальцы к порезу. Михаил не делал вид: разогретая заговором кровь вскипятила его насмерть.

Чернововк не планировал убийства волшебством крови, такие заклятия отнимали много сил и немало дней собственной жизни, а смерть от высокой температуры выглядела подозрительной. Впрочем, выбирать не приходилось, да и у Северина не было уверенности, что смог бы выстоять в прямом бою против опытного характерника. Дело сделано – это главное.

Он закрыл каюту изнутри и принялся обыскивать вещи убитого. Во внутреннем кармане нашелся письмо без подписи и пропуск с печатью Святейшего Патриарха Киевского и всея Руси-Украины Симеона, которые Северин, внимательно изучив, забрал вместе с грамотой убитого. Уложил тело разгоряченного от смертельной горячки Михаила на кровать, прикрыл одеялом, запер каюту на ключ, повесил на дверь табличку «Не беспокоить до конца полета» и направился в ресторан с чувством исполненного долга.

Цеппелин покинул Львов, и характерник с детским восторгом наблюдал, как далеко внизу проползает дорога. Люди крохотные, как муравьи — вот как их видят птицы с высоты полета! Наверное, кому-то такое зрелище показалось бы жутким, но Северин восторженно таращился на вид, пока пустой желудок не напомнил о себе.

В ресторане продолжалась политическая дискуссия, поэтому сероманец отсел от нее как можно дальше. Снял широкополую шляпу, откинул со лба волосы и начал изучать пищевод, тут рядом прогуло:

- Друг Северин! Какое невероятное совпадение!

Сначала характерник увидел мощное брюхо, одетое в дорогой костюм, а затем его владельца — одного из самых богатых чумаков Гетманата Тимиша Клименко.

- Рад встречи, - искренне улыбнулся характерник. – Присоединитесь?

- Охотно! — чумак шлепнулся на стул и зашептал: — Честно говоря, сначала не был уверен, что это вы... Вижу, что путешествуете инкогнито, без цеховых регалий.

— Иногда приходится снимать черес.

Они всегда встречались случайно, раз или два раза в год, каждый раз в новом месте, словно это было их традицией. Клименко настоял, что угощает, заказал кучу дорогих блюд и более дорогого вина.

– Как господин Захар поживает?

— Неплохо, личную жизнь устраивает.

— В любом возрасте можно любить и быть любимым, — Клименко охотно закивал. — Помню нашу первую встречу! Как вы спасли меня в Уманском паланку от грабителей, что на мое вино ротяки разинули. Свыше семи лет прошло с тех пор, матушка родная, как время бежит!