– Дедо гордился бы тобой, – сказал Игнат, вызвав бурную радость Остапа.

— Папа, а расскажи о войне!

— В другой раз.

- Ты всегда так говоришь, а я все...

— В другой раз! - грянул характерник.

Нестор, земля ему пухом, всегда сначала бил, а потом думал, стоит ли. Игнат от такой несправедливости поклялся никогда не поднимать руки на своих детей и гордился тем, что держал слово. С Остапом это было нетрудно — он рос удивительно светлым малышом.

Как и каждый парень, Остап ненавидел домашние обязанности, но вместе с папой был готов хоть посуду мыть, хочу сорняки полоть, лишь бы рядом. Белить дом Остап взялся с таким ревностным восторгом, словно его на ярмарку за конфетами зовут.

Выгревалось позднее бабье лето. Игнат скинул рубашку и работал в самих штанах, Остап нарядился так же. Оба обильно заляпались известью, но из-под белых капель на груди характерника чернел набитый знак.

— Папа, а что это за рисунок такой? - решился спросить Остап.

Он всегда имел кучу вопросов, успевай только отвечать.

– Древний символ силы наших предков, – когда-то Нестор Бойко ответил так же. — Называется коловоротом.

— Я тоже такой буду иметь?

- Собственной рукой сделаю после ночи серебряной скобы, - кивнул Игнат. — А ты когда-нибудь сделаешь его своему сыну. Каждый Бойко носит этот знак!

Теперь он достоин взять сына у джуры, подумалось вдруг. Теперь будет стыдно.

– А это больно? – осторожно спросил Остап.

— Как крапива жалит, — приврал Игнат, на самом деле боль от чернильной иглы была значительно сильнее.

Остап, вдохновленный перспективами, принялся работать энергичнее, Игнат не отставал. Он наслаждался медленными домашними делами и спешил наверстать упущенное за прошлые годы, потерянные в погоне за деньгами. Даже воду из колодца носил: нравилось чувствовать на плечах коромысло, держать равновесие между тяжелыми ведрами, ловить взгляды крестьянок. Совсем не так, как ловил раньше — теперь Игнат мысленно говорил им: «Да, пусть вас завидуют, какой у Ульяны Бойко человек!»

— У нас здесь есть поговорка, — сказала жена, когда он принес воды в дом. — Как парень тянет воду из колодца, таков он в постели.

– Странные у вас приметы, – Игнат одним движением притянул ее к себе. - Где маленький?

— Гайнул коней с выпаса пригнать,— она легким движением сбросила чепец и расправила волосы. — Есть немного времени.

Они любили страстно, как в первые месяцы знакомства. Оба чувствовали возвращение старого огня, но радовались молча: взглядами, прикосновениями, улыбками, не решаясь произнести вслух, чтобы не развеять волшебство.

– Катя вышла замуж, кстати, – вспомнил Игнат, когда они наряжались, чтобы успеть до возвращения сына. - Теперь она Чернововк.

— Рада за куму, — пожала плечами Ульяна. – Да меня она не любит. После свадьбы пришла только трижды, сначала крестить Остапа, а затем поздравить с первой и второй годовщиной рождения. Потом только открытки получаем.

– Бонна такая со всеми, не обращай внимания. А характер может потом у семей изменится, — попытался разрадовать жену Игнат.

— Вряд ли... Что? Так Катя беременна?! И ты говоришь об этом только сейчас? – Ульяна возмущенно толкнула его в плечо. – Рассказывай все немедленно!

Дома было здорово. А на вверенных паланках не очень.

Путешествуя давно по обычному пути, Игнат заметил, как после взгляда на черес люди сплевывают, крестятся, прячут глаза или, наоборот, сопровождают его долгими взглядами. Это случалось раньше, но не везде и не каждый день. Дети, ранее увлеченно бежавшие за Упырем, теперь бросались наутек, а самые дерзкие пытались швырнуть в спину каштаном или стрельнуть камешком из рогатки. Гнойные лжецы из проклятой книги растекались ядовитыми реками, впитывались, въедались и застывали истинами в человеческих головах.

Любимая корчма Гната, «Zolotyi husak», славившаяся на весь Яготин и близлежащие деревни, сменила вывеску: на новой не нашлось места для фигуры Мамая.

— Это исключительно для безопасности, — первые слова корчмаря, когда тот увидел Гната. – Поверь! Для тебя здесь всегда найдется место.

— Ради безопасности, говоришь, — повторил сероманец, поглаживая пыльную золотую скобу.

– Да! — корчмарь заметно нервничал, это выражали дрожащие губы. — Не слышал, как в конце августа неподалеку от Буды корчму сожгли? За одну только вывеску!

Слухи обладают досадной способностью не только распространяться со скоростью чумы, но и искажаться на лету. Видимо, в Ужгороде или Сумах будут говорить о деревне, которое превратили в пепелище из-за вылеченного там характерника.

— Это все еврейские шалости, Игнат, Богом клянусь!

— Неужели?

– А кого люди ненавидят? Иудей, ростовщиков проклятых! Вот они и заплатили украденным у христиан золотом, чтобы против вашего Ордена бучу поднять! Чтобы им дали покой...

Выражение лица Гната излучало нескрываемые сомнения. Дни, когда считал коварных евреев истоком всех человеческих неурядиц, остались в юношеском прошлом, когда у него было мозгов еще меньше, чем сейчас.

— Ты не думай, что я этой книге поверил, — продолжал корчмарь. — Но ведь другие верят! У меня кроме этой корчмы ничего нет. Родительское наследство! Да и вывеска старая, давно пора ее обновить... Не обижаешься?

– Не обижаюсь, – Игнат сел за шинквас. – А скидка осталась?

— Э-э-е, — смутился корчмарь и забормотал что-то о проклятых евреях.

– Значит, скидка тоже загула, – заключил характерник.

- Да я охотно! Но как узнают, что я тайно продолжаю тебе ценой уступать, то на вилы поднимут и красного петуха пустят!

Игнат огляделся. Несколько посетителей сразу заинтересовались собственными кружками, стенами и крышей.

— Что баньки вытаращили? - гаркнул Бойко. — Думаете, что я на обед потребую? Или кровь свиную с пола буду хлебать? Или корчмаря на шинквасе в жопу буду играть? А?

Общество неловко молчало. Дочь корчмаря, пухленькая весельица, которая в отсутствие отца никогда не гнушалась случаем позвать характерника в погреб «помочь вынести тяжелое», делала вид, будто видела его впервые.

— А ну вас к черту, уроды неблагодарные, — Игнат встал. Аппетит окончательно исчез.

- Заказывать ничего не...

- И ты тоже катись к чертям, - припечатал характерник.

Даже дома подстерегала скорбная новость: Остапа исключили из школы.

– Первый месяц едва проучился и все, – хлопала руками Ульяна и бросала гневные взгляды на сына, который ковырял пальцем скамью. — Драки каждый день! Раз предупреждение, два предупреждения, три предупреждения... И вот! Игнат, священник спрашивал, когда ты будешь, хотел поговорить с тобой лично.

Игнат поправил селедку. Он не подозревал, как решаются такие дела. Но взгляд Ульяны... Нельзя разочаровывать ее. Не после всего, что натворил.

– Поговорю с обоими, – сказал Игнат решительно.

С сыном разговаривать было легче, потому характерник начал с него.

– А что мне было делать? Они с первого дня в школе дразнили, истории из книги рассказывали, рисунки оскорбительные... Терпеть невмоготу, — возмущенно объяснял Остап. — Когда родителей оскорбляют, я не буду молчать! А угрозы не действуют, только кулаки.

Игнату было трудно отчитывать Остапа, поступки которого он вполне понимал.

— Да кому нужна школа! — трещал малыш уверенно. - Читать по слогам я умею, считать научился еще год назад. А остальное ты покажешь, когда у джуры возьмешь! Лучше я пока буду маме дома помогать.

Характерник с тяжелым сердцем направился в небольшую школу, стоявшую возле церкви. Он готовился к встрече с очередным ненавистником характерщиков. К удивлению, священник сообщил Игнату, что против его сына ничего не имеет, но остальные школьники постоянно преследуют Остапа, поэтому он воспользовался драками как возможностью остановить это безобразие.

— Дети могут быть очень жестокими. Особенно когда видят эту жестокость от своих родителей и повторяют за ними, — священник перекрестился. — Я ждал для разговора вас, Игнат, потому что не знаю, насколько Ульяна знакома с оглаской вокруг Серого Ордена, а у нее и так много забот...

– Спасибо, – Игнат был готов его обнять.

– Не стоит благодарности! Я же венчал ваши супруги, а потом крестил Остапа... И не разделяю общее мнение по поводу сироманцев. Когда-то первых христиан также преследовали, а мы, потомки мученической веры, ныне уподобились своим угнетателям, — священник снова перекрестился. — Простите, это я готовлюсь к воскресной проповеди... Что скажете, если я буду учить вашего сына в отдельности?

Игнат давно не испытывал дружеских чувств к человеку в рясе. От денег священник наотрез отказался, и Игнат поставил десять свечей за его здоровье.

Остап новости не обрадовался, но согласился, что так будет лучше.

— Мама не говорит, потому что не хочет огорчать, но ее тоже дразнят, — тихо добавил парень. - Тебе просила не говорить...

– Рассказывай.

— Некоторые перестали здороваться, а некоторые проклятиями встречают. Не так, как обычно ссорятся, а на самом деле... Вот, — сказал Остап.

— Кто проклинает, не помнишь?

– Терещенко, – парень показал на соседскую хату.

— Хорошо... Иди теперь к маме и расскажи ей о своих новых уроках, пусть обрадуется. Я наведаюсь в гости к Терещенко, вскоре вернусь.

В нем клокотала ненависть. Игнат хотел подавить маленьких уродов, которые дразнили его сына, и голыми руками вырвать сердца тех, кто смеет проклинать его жену. Он ворвался в соседский дом, когда Терещенко сели ужинать.

— Ни трогай! – Бойко выхватил саблю.

Они пишет разивали рты, никто даже не дернулся. Игнат несколько секунд изучал испуганные лица, а затем заметил проклятую «Летопись» — книга лежала на одном из сундуков. Ударом сабли он ее располовинил и выбросил в печку.

— Еще раз кто-то из вас обидит мою жену... Еще раз я услышу о презрении к моей семье, — прорычал Игнат.

Побледневший глава семьи отозвался усердно:

— Мы вас очень уважаем, пан Бойко, и вашу жену тоже... И сына! Очень уважаем всю вашу семью. Простите, если что-то вдруг не так... Никакого кривого слова! Больше никогда не...

Игнат хлопнул дверью, не дослушав его мечтания. Ульяна как раз накрывала стол к ужину. Взглянула на лицо мужчины и саблю в его руке.

— Терещенко приносят извинения за нанесенные оскорбления, — доложил Игнат и положил перевязь у стула. Остап тотчас же повторил за ним.

— Какие крепкие люди, — ответила Ульяна. - Садись, пока не остыло.

Они ели молча, и вдруг Игнат спросил:

– Может, ты хотела бы переехать? В другой паланок или даже полк. Или, может, в город? Где нас никто не узнает.

Впервые он намекнул ей на мечту. Остап восторженно приподнял брови.

– Нет, – отрубила Ульяна, не раздумывая. — Меня не пугают сплетни и проклятия, Гнат. Кривые взоры? Да пусть им вылезет. Здесь моя земля! Я отсюда никуда не уеду!

Характерник поцеловал ее, Ульяна раскраснелась. Он напихал рот свежим рыхлым хлебом и еще раз подумал, как ему повезло с женой. Конечно, она захочет переехать, как только увидит приобретенный хутор. Осталось накопить совсем немного...

Но «Летописью Серого Ордена» дело не завершилось. Игнат знал, что волна так просто не утихнет, и очередным свидетельством стала передняя полоса в «Вестнике Гетманата», где он с удивлением узнал портрет брата Варгана. О нем наплели семь мешков гречневой шерсти, как в той лживой книге, и Игнат у ближайшего дуба направил брату искренние слова поддержки.

Тем временем близился праздник защитников, день Покрова. После войны Игнат ежегодно отмечал Покров с Мармулядом и другими ветеранами его сотни, но в этом году не хотел видеть никого из старой жизни. Мармуляд точно начал бы расспрашивать о работе на Шевалье... К черту. Игнат проснулся на рассвете и помчался в семью с первыми лучами солнца, чтобы успеть на завтрак.

Возле его дома скопились люди, слишком много людей. Чувство бедствия перехватило дыхание. Упырь без команды помчался вперед, крестьяне расступались и умолкали. Он спешился перед свергнутым плетнем и чувство ужасного сна, как тогда, когда он убил Павла, вернулось. Окна дома были захлопаны навозом, а недавно побеленная стена вымазана кривыми буквами: "SMERT' VOVCHYM VYRODKAM". Писали кровью, кровью из перерезанных глоток Ожинки и Землянички, скрючившихся под дверью. Ульяна сидела на земле и держала на коленях головы мертвых кобыл. Остап стоял рядом и обнимал маму. Оба замерли неподвижно, словно скульптуры боли и отчаяния.

Характерник вернулся в толпу и хрипло, едва слышно сказал:

— Прочь.

Всех как потопом смыло. Ульяна подняла к нему лицо и прошептала:

– Хорошо, что ты приехал.

В первый раз он видел, как ее щеками катятся слезы.

***

Везет мне в этом году на всевозможные смотрины, думал Ярема. День за днем, неделю за неделей их маленькая делегация путешествовала по городам, селам, крепостям и гарнизонам — к востоку, по дуге севера, по западу и наконец к югу. Яровой и Чарнецкий созерцали образцово вышколенную пехоту и искусных стрелков, любовались слаженными маневрами кавалерии и показательными стрельбами артиллерии, оценивали учебные тревоги и марш-броски, а усатые полковники и генералы сыпали цифрами.

— Сейчас наша регулярная армия составляет шестьдесят тысяч человек. Еще двадцать тысяч новобранцев рекрутировали за последние два месяца. Цифры по сравнению с возможностями наших соседей невелики, но за свою землю мы будем сражаться насмерть!

— Почти все рекруты — добровольцы и патриоты, горящие желанием защищать родину. Для лучшей подготовки мы наняли опытных офицеров со всей Европы! Не сомневайтесь, костьми полежем, но не отступим.

– Мы – народ наследственных воинов! За каждую потерянную жизнь отнимем десять!

Чтобы окончательно развеять тени возможных сомнений, гостеприимные хозяева после каждого осмотра устраивали небольшие вечеринки с непринужденной атмосферой, винными бочонками и дружескими барышнями. Зиновий наслаждался визитом, радостно нырял в каждые женские объятия и искренне не понимал, какого черта господин Яровой ограничивает себя в приятных развлечениях.