– Чем могу помочь? – широко улыбнулся голова, молодой энергичный человек.

- Нехорошо, господин Медуница, - Филипп без лишних речей выложил векселя на стол. — Поручено выслать вексель, а вы его гасите и присваиваете деньги. И это ради одного дукача?

— Что за чепуха! Я, глава городского отделения, не занимаюсь мелким мошенничеством! — возмутился Медуница.

— Сумма в один дукач не подпадает под уголовные законы, только под административный штраф. Когда векселей собирается немало, то заработок увеличивается соответственно, разве не выгодно? Да еще при почти стопроцентной гарантии, что источник финансирования и получатели не обратятся с иском в суд...

- Доказательства, господин рыцарь. Предоставьте доказательства, — спокойно прервал его банкир. — Погашенный вексель не является основанием для иска.

Он был прав, а характерник доказательств не был.

— Не знаю, делаете ли вы это самостоятельно, или прикрываете подчиненного, — Филипп оценил внешность банкира. — У вас есть новое кольцо. Недавно поженились? Приветствую. Теперь нужны деньги на новый дом? Прихоти жены? Ждите малыша? Мне все равно. Скажите, кто спонсировал этот вексель и я исчезну. Живите дальше.

— Совершенно наивно надеяться, что я нарушу банковскую тайну под давлением вымышленных обвинений, — господин Медуница улыбнулся, но от гнева улыбка превратилась в гримасу. — Прочь из моего кабинета!

— Если я уйду, то за какие-то сутки буду иметь немало сведений о вас и вашей семье. И многое другое, что вы хотели бы держать в тайне. Не следует препятствовать моему расследованию.

- Угрожаете? – побледнел банкир.

– Предупреждаю, – крутить головой без тяжелой косы было необычно легко. — Если играете нечестно, другие могут сыграть так же. Назовите источник, господин Медуница, и мы больше никогда не встретимся.

Тот посмотрел на характерника с нескрываемой ненавистью.

— Проклятый оборотень! Недаром вас люди возненавидели, — банкир стукнул кулаком по столу. — Недаром Красная Рада вотум недоверия вам выдвинула. Не герои, а шантажисты!

После небольшой пылкой речи господин Медуница сообщил, что несколько счетов, которыми он занимается лично, принадлежат игумену Нехворощанского монастыря, раскинувшемуся в пяти милях отсюда — в этом году монастырь именно начали отстраивать. Монах-секретарь, который по стечению обстоятельств приходился двоюродным братом господину Медунице, раз в неделю привозит деньги с письменными распоряжениями: какие суммы перевести, какие счета открыть или закрыть, какие бумаги разослать и т.д.

– Отдайте вексель, – попросил банкир напоследок.

– Оставлю себе в память, – отказался характерник.

- Подлец!

– Я тоже рад нашему знакомству.

Снова церковь, думал Филипп на следующий день по дороге в монастырь, снова православная церковь. Они играют против Ордена и, похоже, играют вместе с Тайной Стражей: этот союз объясняет количество ресурсов и масштабность атак. И они выбрали лучшее время для удара.

После большого наводнения семьдесят лет назад монастырь покинули. Он обернулся скелетами домов; ограждение разрушилось, поросло сорняками; старые кресты кладбища уступили место молодым деревцам. На этом печальном фоне отбеленная церковь походила на символ возрождения — стены почеркнули лесами, вокруг лежали груды принадлежностей, укрывшихся от дождя. Субботний день рабочих не было, вокруг стояла благословенная тишина, и на звуки всадника к Филиппу вышел монах.

– Приветствую! А где остальные? — начал было он, потом разглядел незнакомца. – Кто вы? Монастырь закрыт, церковь только строится.

- Добрый день. Ищу игумена, — характерник спешился и помахал сероманской грамотой. – Хочу пообщаться.

Монах перекрестился и покачал головой.

– Вам не место в святыне. Оставьте эти земли немедленно!

Филипп взял канчука и продолжил:

– Хочу пообщаться по вашей воле или против нее. Очень прошу мне не отказывать.

Его невозмутимая вежливость пугала людей больше, чем грубая брань. Монах снова перекрестился и повел Филиппа в пустую церковь, где пахло краской, а за символическим амвоном пряталась крошечная кухонька и небольшая комната на три кровати. Здесь под распятием жили двое монахов и игумен будущего монастыря, наблюдавших за ходом строительства. Появлению характерника священнослужители не обрадовались.

— Пытать пришел? — второй монах бросился на него с кулаками, но осел на землю, получив пужалном в печень.

— Обойдемся без насилия в доме Божием, — прошелестел иссушенный игумен. — Желаешь чаю, незваный гостью? Мы как раз собирались пообедать.

— Хочу расспросить об истоках состояния, из которых господин Медуница платил составление лживых басен о Сером Ордене.

Избитый монах бросил испуганный взгляд на игумена, но тот спокойно сказал:

– Тогда с вашего позволения мы поедим. В моем возрасте регулярное питание крайне важно, особенно при нездоровых легких, раздраженных штукатуркой.

Если бы не убийство иерея Митрофана, Филипп не согласился бы, но чувство вины заставило его кивнуть. Он твердо решил распутать это дело без увечий и смертей, которые в последние годы стали для него обыденностью.

Монахи приготовили скудный обед и заварили травяной чай. Помолились, не спеша поели, потом игумен взглянул на часы и заговорил со смиренной улыбкой:

— Мы нечего рассказать, химородник. Постоянно поступают деньги на восстановление монастыря. Указанную долю отправляем в банк с распоряжениями по ее использованию, а распоряжения привозят вместе с деньгами. Содержание их мне неизвестно, потому что каждый конверт скреплен сургучом. Для чего оно — это не мое дело. Слишком я стар, чтобы воткнуть нос за чужие печати. Как видишь, мы здесь только посредники. Знаем немного.

Твоему секретарю точно известно больше, подумал Филипп.

– Кто привозит деньги и приказы?

– Сейчас и увидишь, – усмехнулся старик.

Характерник услышал стук копыт и ржание лошадей. Игумен намеренно тянул время. Его перехитрили!

Филипп выскочил из-за амвона: всадников было больше десятка, все вооружены, с нашитыми белыми крестами на опанчах. Остановили коней перед входом, спешились, перекрестились и стали заходить в церковь.

- Здесь характерник! — закричал пострадавший от пугающего монах. — Оборотень угрожал нам!

У него впились взгляды, сначала растерянные, затем разъяренные. Покатилось:

- Бей-убивай!

- Серебро, достаньте серебро!

Если они вооружены серебром, то ему конец. Пленных фанатики не берут. Единственный выход перекрыт; окна слишком высоко, подпертые снаружи строительными лесами; нужно пробиваться к двери – единственный шанс на спасение.

– Не приближайтесь! — крикнул монах двум храбрецам, которые с булавами двинулись вперед. – Лучше расстреляйте!

Остальные бросились по ружью. У него было считанные секунды. Филипп откинул плетку, ножом разрезал пучку пальца, провел пальцем по губам. На раздевание времени не было.

– Я – волк.

Ничего не произошло. Позади хлопнула дверь чулана монахов.

– Я – волк, – повторил сероманец.

Только привкус крови на губах.

– Я – волк! — закричал во весь голос.

Что-то не выходит?

Божьи воины возвращались с ружьями и ловко заряжали их.

– Сейчас расстреляют!

Ты будто сам собирался пустить пулю в голову, разве нет?

- Прекрати! Я – волк!

Он видит дула их ружей. Сейчас будет залп.

Итак, принимаешь меня?

Громко раздались выстрелы, прокатились эхом. Филипп бросился на землю с отчаянным «да».

Запомни это согласие, Филипп.

Восстановленная стена покрылась дырками. Характерник почувствовал боль, но не успел понять, куда попали пули, потому что мир растекся багровыми волнами и растворился в оглушительном волчьем рычании, от которого кровь спела в жилах.

Известно, что старые мельницы кишат нечистой силой, ночью перемалывающей человеческие кости. Неосторожного беднягу, который попадет в заброшенную мельницу по закату, считайте пропащим — если чудом уцелеет, то навсегда потеряет разум. Многие свидетели созерцали здесь ночные гульбища чертей, люди рассказывали и о страшном шуме и зеленом сиянии вокруг мельницы, поэтому характерник без колебаний выбрал это место для ночлега на полнолуние: здесь всегда царило безлюдье.

Упырь понюхал воздух, тряхнул гривой и тихо заржал.

– Именно здесь все и было, – согласился Игнат.

У него было шесть мест, куда приезжал сбрасывать лунное иго, но до этой мельницы давненько не наведывался. Лишь после последних событий вспомнил о нем и с изумлением почувствовал желание вернуться. Здесь ничего не изменилось, разве что доски прогнили и пыли стало больше. Воспоминания не заставили себя ждать.

.. .Той ночью он разжег костер, выпил зелье, которое приготовила местная ведьма за пару талеров, и направил нож к сердцу. Отец строго предписывал, что делать этого вторично нельзя, но Игнат правил не уважал.

Тишина. Рассохла выжженная земля. Серый прах под ногами. Неподвижный труп на сгоревшем небе. Позади — чернолес, впереди — мертвая равнина врывается пропастью непроглядной тьмы... И неподвижная фигура на одном из выступлений.

Эхо собственных шагов прокатилось громом. Бозна, как Щезник не сходит с ума в своих путешествиях... Это самая настоящая прогулка адом! Лишь бы не встретиться с ним здесь случайно, Щезник, наверное, поинтересуется, почему Эней сюда припихнулся, будет неудобно ему врать.

Смотритель над обрывом поднял руки. В ответ темнота перед ним возмутилась, задрожала, истончилась на нитку, закружилась, забурлила, вдруг треснула, обернулась тяжелой волной, бултыхнулась в пропасть и расползлась непроглядным мраком - как и не было ничего. Созерцатель повернулся и посмотрел на пришельца. По краям жестко очерченного рта коснулась улыбка, скорее сверху, недобрый и кривой.

— Игнат Бойко, — багровые глаза заревели.

– Ты помнишь мое имя.

– Я помню каждое имя из моих свитков. Чего нужно?

Игнат перевел дыхание. Призвал образ жены и маленького свертка у ее груди — сына, которого они решили назвать Остапом в честь деда Игната.

- Хочу разорвать сделку, - сказал сероманец.

Причудливые глаза пронизывали, гортали самые сокровенные мысли и воспоминания: о братьях и друзьях, об Орисе и Ульяне, о путешествиях и войне — все, что случилось после ночи серебряной скобы.

– Вы, люди, все одинаковы, – сказал Гаад оскорбительно. - Никогда не держите слова. Я предупреждал: сделку невозможно расторгнуть.

Отвернулся и умолк, уставившись в пропасть. Однако Игнат не отступил.

- Назови услугу! Я выполню.

Гаад даже не шелохнулся. Характерник скрежетнул зубами и крикнул:

– Слышишь? Сделаю, что прикажешь!

Потусторонний властитель развернулся, глаза его яростно

сияли.

– Мне не нужны жалкие услуги! Ты по собственной воле поставил подпись и этим сделал свой выбор, человек.

От силы того голоса Игнату стало плохо: голова закружилась, желудок сжал, уши заложило, словно рядом грянул взрыв. Он собрал все свое мужество, отвагу и дерзость, крикнул:

– Я пришел не за отказом!

Гаад улыбнулся второй раз. В этот раз шире. Слабость в теле сероманца исчезла.

– Но получил именно ее.

Багровые глаза вспыхнули так ярко, что Гната на мгновение ослепило. Прозрев, увидел, что они поменялись местами — теперь характерник стоял на краю обрыва, а Гаад в нескольких шагах от него.

– Тебе не сойти с тропы.

Жирная линь под ногами треснула, Игнат не успел вскрикнуть, как уже летел в бездну, тьма заползла во все полости, залепила глаза, перебила дыхание, а он падал и падал...

Вдруг сел у погасшего костра. Сердце колотилось, коловрат на груди пекло огнем, тело покрывал обильный пот. Так кончилась его отчаянная попытка, о которой он предпочел забыть, и с тех пор старая мельница напоминала о презрении на лице с багровыми глазами.

А он просто желал жизни! Обычную жизнь... Игнат понял это, когда вернулся с войны, поцеловал жену и обнял сына. Разве он мог знать в пятнадцать лет, что ему действительно нужно? Разве мог тогда выбирать сознательно? Разве после прожитых лет с проклятием не имел права сделать другой выбор, пойти другим путём? Разве другие не нарушают присягу?

Вскоре после этой неудачи Гнат встретил Мармуляда и Орисю, жизнь пошла кувырком, пока судьба копняком не дала шанс выбраться из трясины. И вот он опять здесь — ветряная мельница сделал круг.

Игнат переночевал на мельнице, и ни одно неприятное воспоминание не нарушило его крепкого сна.

Сентябрь проходил прекрасно. Характерник посетил семью дважды — раньше для этого потребовалось не менее нескольких месяцев.

– Ты стал чаще приезжать. Случайность? – поинтересовалась Ульяна.

— Недаром в Буду ездил, — подмигнул Игнат. — Поговорил с десятником, немного выпили, тот согласился дать больше времени на семью.

Он действительно когда-то разговаривал об этом с братом Крайкой, но случился этот разговор более двух лет назад. У сурового Крайка было доброе сердце и не подозревал, что брат Эней тратит выторгованное время на столичные развлечения и грязные заработки... Но это в прошлом.

Игнат подхватил Ульяну на руки и закружил ее.

- Вот дурацкий, - засмеялась женщина. — У меня же полная корзина в руках!

- А у меня настоящее сокровище!

Она посмотрела ему в глаза и спросила без улыбки.

— Ты действительно теперь будешь приезжать чаще?

– Даю слово!

– Осторожно, характерник, я могу привыкнуть.

В конюшне к старой Ожинке присоединилась молодая и полная сил кобыла Суничка; Ульяна счастливо улыбалась; Остап плелся за Гнатом всюду, не желая терять ни минуты с отцом. Парень не расставался с деревянными сабельками, он даже собственноручно смастерил перевязь на спину, похожую на крылышко крылышки, чтобы носить оружие на родительский манер. Малыш неплохо возился с ними, правда, большинство движений придумывал самостоятельно, и в этом Игнат видел наследственный фехтовальный талант Бойков. Приемы, которые он показывал сыну, тот схватывал на лету: из него должен был вырасти боец, искуснее Катрю.