Иногда к ним подсаживались хорошо захмелевшие Игнат, Ярема и Северин, и старые знакомые поднимали тосты. Савка, как и Филипп, не употреблял алкоголя: все рюмки, которые ему подсовывали, выливал под ноги с выражением отвращения.

В глубокую ночь, когда гости провели молодоженов и начали расходиться, Филипп позвал Савку за собой. Он вдруг вспомнил о деле, которое не хотел откладывать до следующего дня: бог знает, что брыкнет Павлу до головы завтра, он может исчезнуть так же внезапно, как появился... А Филипп хотел отдать то, что почти семь лет ждало между страницами старой книги без переплета.

– Это принадлежит тебе.

Искалеченный характерник осторожно, кончиками пальцев, взял дагеротип. Долго рассматривалось изображение, на котором застыли пятеро — Северин, Игнат, Филипп, Ярема и он — через несколько дней после приема в Серый Орден, молодые и веселые, в новеньких рыцарских униформах.

Губы Павла шевельнулись. Он часто заклипал, указательный палец коснулся собственного лица на снимке, погладил лоб, провел по шапке, из-под которой изобиловал густой хохол. Поднял палец к пошрамованному черепу, провел глубокими бороздами на коже.

— Брат, с тобой все хорошо? - прошептал Филипп. Он сам был готов разрыдаться.

Павлин крепко обнял его, а потом шмыгнул и без слов ушел, размазывая слезы рукавом рубашки. Потом Савка исчез. Через два дня Филипп получил от него сообщение с единственным словом: «Дяка».

...Буран миновал дорожный знак, поздравлявший всех добрых путников, прибывших в славное село Старые Сады.

– Почти приехали, – Филипп ласково провел ладонью по лошадиной шее. — Становишься в тени, у воды и зелени, и никакие слепни там тебя не достанут.

Буран радостно заржав в ответ.

Наверное, по этой дороге ехал Щезник, когда без разрешения бросил ватагу, чтобы увидеть молодую ведьму, которую любил безумно. Тогда Филипп не понял этого поступка и молча осуждал побратима. Тогда он считал, что рожден одиночкой... А уже через год сам не раз нарушал расписание часового, чтобы как можно скорее вернуться к Майе. Каждый раз летел к ней, как птица к гнезду, а когда война забрала ее, остро почувствовал, какой пустой стала жизнь без человека, к которому хочется возвращаться.

Буран остановился у хаты, стоявшей у леса, и характерник спешился. Жирный черный коты, выгревавшийся на солнышке, смерил пришельца подозрительным взглядом, зашипел и скрылся в хижине. В следующее мгновение оттуда выпорхнула женщина - пожилая, красивая, с волнистыми темными волосами, пронзительным взглядом и лукавой улыбкой.

— Что привело измученного господина рыцаря в ведьму? — спросила звонким голосом, который подходил бы двадцатилетней юноше. - Похмелье? Закреп? Сифилис? Все вместе? Для Серого Ордена всегда есть хорошие скидки.

- Привет, Соломия, - Филипп стащил с лица маску и поклонился. – У меня послание от Захара Козориза.

– Вот оно что, – ведьма съежилась. — И что же говорит Захар Козориз?

– Он говорит, что мне можно доверять. Я прибыл для разговора с господином Буханевичем по приказу Ордена. Никакой несправедливости. Должен расследовать, кто поиздевался над его рукописью.

Ведьма несколько секунд изучала Филиппа, а затем кивнула.

– Хорошая коса. Как тебя зовут?

- Филипп Олефир.

— Не знаешь ли иногда Северина Чернововка?

– Я его друг. Слышал немного о вас.

– Надеюсь, только хорошее, – она улыбнулась уже другой улыбкой, шире и теплее. — Стань конем и заходи внутрь, Филипп.

В небольшом доме Филипп несколько секунд привыкал к очень густому и пряному воздуху. Ведьмина жилья была переполнена сушеными травами: разнообразные ароматные охапки заполонили чуть ли не все возможные поверхности, завешивали стены, свисали из-под потолка, торчали по углам — именно они занимали здесь больше всего места. Соломия отодвинула коврик, под которым оказалась крышка, подняла ее и крикнула:

— Вылезай, писатель! Свои приехали.

Из погреба выбрался помятый Владимир Буханевич. За последние дни он сбросил не менее полупуда веса.

- О, господин Олефир! Как хорошо, что послали именно вас, — улыбка трактирщика получилась расстроенной. — Я бы предложил партию в тавлию...

Басюга выбрал Олефира для этого поручения именно из-за давних дружеских отношений и роли защитника, которую Филипп взял на себя во время сожжения корчмы Владимира — это должно было добавить откровенности их разговору.

— Здоровеньки были, пан Буханевич, — поздоровался характерник. - Как чувствует себя ваша спина?

– Состоялась малой кровью, – корчмарь повел плечом и скривился. — Заживает, спасибо.

— Рад это слышать.

— Все благодаря вам, друзья! Защитили, не отдали на растерзание, спрятали, переправили... — Буханевич немного прослезился и смущенно протер глаза. - Как мне отблагодарить?

— Лучшей благодарностью будет рассказ о том, как же случилось, что ваша рукопись превратилась в ужасный памфлет.

Соломия пошла колдовать над котелками в печке.

- Конечно, - Владимир пригладил растрепанные кудри вокруг залысин и присел на табурет. – Все началось весной. Мне пришло письмо от издательства: мол, услышали, что я не один год собирал рассказы о характерщиках, а они имеют большое любопытство издать такой сборник. Сказали, такая литература сейчас актуальна.

- Что за издательство? В книге не указано название.

— Не называйте этот хлам книжкой! — вскочил с табурета бывший корчмарь. — Это не книга, а дерьмо в переплете! Такое место в нужнике! Извините, Филипп... До сих пор не могу смириться со всем, что произошло...

- Успокаивающий чай, - вмешалась Соломия и чуть ли не насильно залила глоток у Буханевича. — Господин рыцарь, будете?

– Нет, спасибо.

— Может, вишневки?

— Просто воды, — поблагодарил характерник и вернулся к Владимиру, который яростно дул на чай. — Что за издательство?

— Я о нем никогда не слышал... И это, черт возьми, должно меня смутить! Но нет, - мужчина покачал головой и снова уселся на табурет. — Счастье затмило ум. Я много лет лелеял мечту издать книгу, но отовсюду получал одни только отказы. Вдруг ко мне обратились! И я поверил, что настало долгожданное время! Наконец-то годы труда окупились! Наивный...

– Они заплатили за рукопись?

– Да, щедрый аванс вместе с договором. Здесь я должен задуматься второй раз, потому что слишком хорошо все складывалось: издатели ни разу не захотели встретиться лично или по крайней мере почитать несколько историй перед приобретением рукописи... Но тогда я об этом не думал. Радостно подмахнул соглашение и всем вокруг хвастался, что теперь будут меня выдавать. Олух... Самый настоящий олух!

Соломия указала ему на чашку. Владимир смирно отхлебнул.

– Что произошло потом?

– Потом была тишина. Я писал им несколько раз: спрашивал, когда ждать издания, планируют ли добавить гравюры, какой объем первого тиража... Молчанка. А на носу – очередной сбор Серого Ордена, горячая пора для любой корчмы Буды. Вдруг утром врывается знакомый, швыряет в лицо какую-нибудь книгу и кричит, что знать меня не хочет... Господи Боже! Я поднимаю тот талмуд и от ужаса цепения — леле, так моя летопись! Точнее, моя фамилия и мое название... А внутри все обезобразили, перекрутили, перевернули вверх дном, полили грязью, к каждому рассказу добавили лжи и зверств, изуродовали все... Уничтожили работу многих лет! Я душу в нее вложил, а те подонки запятнали мою фамилию! Я бы их собственными руками задушил...

Владимир чуть не разбил чашку, но под взглядом Саломеи овладел собой и допил остатки чая.

— У вас есть что-то от этой переписки?

— К счастью, среди вещей, которые я спас, осталось, — Буханевич принялся копаться в своем ящике. – Вот! Здесь было первое письмо, но оно не сохранилось. Я его на стену повесил.

Филипп взял большой желтый конверт, пробежал глаза. В графе отправителя стояли цифры почтового индекса, номер абонентского ящика и город Коростень.

— Также у меня оригинал летописи... Не вся, но несколько историй. Вы можете сравнить и увидеть, что я такого не писал!

— Не стоит, господин Буханевич. Я вам верю.

Тот усмехнулся с облегчением.

— Вы действительно верите, Филипп? Верите, что сделали меня жертвой? Верите, что я в жизни не придумывал такого мракобесия о ваших братьях?

— Верю, пан Буханевич. Мы с вами давно знакомы. И многие тоже верят в вашу невиновность, — последняя фраза была неправдой, но характерщику хотелось как-то разрадовать его.

— Многие товарищи отреклись от меня и теперь они проклинают мое имя, — грустно ответил Владимир. – Спасибо за доверие, Филипп. Мне болит не от ножа в спину, и даже не от потери корчмы и коллекции сабель, а от огромного пятна на моем честном имени... Не знаю, как с этим игом жить дальше.

— Не отчаивайтесь, пан. Страшнее всего вы пережили, а время все расставит по местам.

Соломия, учитывая поздний вечер, предложила Оле-фиру остаться на ночлег. Он согласился, а перед тем съездил в ближайший дуб и надиктовал знакомому казначейству с конверта. После этого они с Владимиром сыграли несколько партий в тавлию, которые Филипп намеренно проиграл, чтобы взбодрить господина Буханевича, а когда тот уснул, поболтал с Соломией.

— Сто тысяч лет малыша Чернововка не видела, — сообщила ведьма. – Вечно забывает обо мне! Никогда не напишет первым. Разве не свинья?

– Он очень озабочен в последнее время, – ответил Олефир.

- В самом деле? Чем именно?

Филипп сообразил, что рассказывать о свадьбе не стоит: если молодая ведьма когда-то здесь жила, то, наверное, была ее ученицей... Пусть Щезник сам с этим разбирается, решил Олефир.

— Его перевели в шалаш назначенцев.

Щезник сообщил новость, когда ватага собралась на прощальную кружку. Эней выглядел ошеломленным, Малыш и Варган радостно поздравили с этим событием. Савка не явился — по словам Северина, уже бросился из Буды своим непостижимым маршрутом.

- Назначенцы, - повторила Соломия и постучала пальцами по столу. — Это не тот самый шалаш, где служил его отец?

- Тот же.

– Как иронично, – Соломия налила себе вишневки и предложила Филиппу, но тот отказался. — Стоит теперь ждать с первенцем от какой-то характерницы!

Олефир покраснел и промолчал.

– Ну, а ты? – Соломия внимательно изучила его лицо. – Что у тебя за печаль?

Ночь серебряной скобы. Сломанная клеть. Четверо солдат. Слезы Майи. Багровые волны. Священник и его телохранитель. Назойливый голос. Пещелик с серебряным шаром.

– У меня все хорошо, – вежливо улыбнулся Филипп.

Спалось удивительно спокойно. После Буды Зверь почему-то оставил его в покое: не вмешивался в мысли, не мешал разговорам, не расшатывал душевный покой. Испугался пистолика? Или потому помог Павлин? Ведь именно после его прикосновения голос затих... Щезник говорил, что у Савки есть странные силы, природа которых даже ему, бывшему двухвостому, непонятна.

Бог знает почему умолк Зверь, но пусть он молчит и дальше.

Утром Филипп прежде всего проверил дуба. Казначеи раскопали, что абонентский ящик в Коростене принадлежал конторе «Chysta mriya»: едва четыре месяца существования, уставный капитал в десять золотых и создание печатных изданий за объявленную цель предприятия. Управляющим числился некий Хведир Цапко, несколько раз судимый и трижды осужденный за мелкие аферы и мошенничество. Классическая ширма игроков, желающих оставаться неизвестными.

Сам Хведир придерживался альтернативной точки зрения по отношению к своим талантам: он считал себя несправедливо осужденным гением, чьи достижения присвоила жадная власть.

— Как можно называть мое страхование обманной схемой и самим вместо этого внедрять такую же? — жаловался пан Цапко, наливая себе коньяку.

Он любил сетовать на прошлое, хотя даже из слушателей в кабинете была только бутылка. За стенами непрерывно трещали станки. Сначала эти звуки и мощный запах типографской краски раздражали, но Хведир приспособился и взял за привычку каждый час серьезно прохаживаться по цеху, на работе которого он ни черта не разбирался.

В мире существовала справедливость! Наконец Федор занял достойную должность, полностью соответствовавшую его талантам, мог насладиться безбедной жизнью, заслуженной жалостью и сладким бездельем, где-то глубоко в душе подозревая, что вскоре это все кончится, потому что слишком уж хорошо получается, а в жизни так не бывает и в общем оно напоминает, но он напоминает, что он не напоминает, но он напоминает, что он не напоминает, что он не напоминает, что в его оно напоминает. организатора...

Дверь в кабинет с хряском распахнулась. Цапко даже не посмотрел, кто продрался сквозь охрану, а доверился укоренившимся рефлексам, бросившим его в открытое окно. Окна не добрался: в воздухе свистнуло, ногу ужалило и дернуло, и Федор повалился вниз.

Не успел допить коньяк, подумал он отчаянно. Французский, настоящий, контрабандный!

- На помощь можете не звать, все равно не услышат. Хорошая у вас типография, - сообщил незнакомец, сматывая плетку, которой умело предупредил побег. — Многие станки, много людей. Все при деле.

– А ты еще кто? — начал Хведир, разглядел черес с тремя клямрами и сомкнулся.

Это было хуже сердюков.

— Интересный жизненный поворот, пан Цапка, — характерник говорил так спокойно, что спиной бежали сироты. – Объясните мне, как все сложилось. Вышли из тюрьмы... И вдруг основываете издательство. Арендуете большое помещение, покупаете станки, нанимаете людей. Работаете беспрестанно, печатаете сначала листовки, затем целую книгу. Тиражи измеряются десятками тысяч. И что самое интересное, распространяете это добро по всем полкам Гетманата совершенно бесплатно. Откуда такая щедрость?

— Старые запасы откопал, — сказал Хведир.

- Конечно, - характерник повел рукой и плед пополз по полу, как змея. — Не нашли лучшего применения старым запасам, чем альтруистическое создание грязи против Серого Ордена.

— Мои деньги, что хочу, то и...