Ты настоящий пироман. Но даже в этом боишься признаться себе.

Митрофан нашелся в церкви на воскресной проповеди. Набросив опанчу, закрывшую черес с клямрами, характерник вошел в храм и присоединился к верующим.

- Братья и сестры! — громко заговорил статный священник с ухоженной черной бородой. — Должен вам открыть глаза, потому что это моя святая обязанность как смиренного слуги Всевышнего. Нелегко мне говорить эти слова, тяжело на душе от них, но никто другой не скажет вам этого. Ибо истина страшна, невыносима и болезненна!

Этот проповедует гораздо убедительнее актера Бабича, заметил Филипп.

- Священник Митрофан? — шёпотом поинтересовался у соседа характерник.

– Он, он! Божий человек, — отозвался тот благоговейным шепотом и снова перекрестился. — Ловите каждое слово!

С фресок и икон на сероманца строго смотрели лики святых, словно взглядами прошивали ткань и разглядывали скобы на его чересе. Плотная смесь ароматов ладана и возбужденной толпы прихожан забивала дыхание — Филипп поднял платок-маску к носу и слушал дальше.

– Живем во грехе. Такая человеческая природа, — свод церкви подхватывал каждую страшную истину, аж дрожали стены. — Зло стало мягкой полдой, застлавшей наши глаза. Мы притворяемся, будто не видим дьявола, ходящего между нами. Разве для этого Бог даровал нам зрение? Разве для этого сын его Иисус пошел на распятие? Можем ли мы называться христианами, если упорно не замечаем зла, свободно ныряющего по этой земле обеими руками с нами? Нет, братья и сестры! Я не позволю этому случиться!

Священник всецело завладел толпой. Верующие поднимались на цыпочках, жадно впитывали каждое слово, израненное хорошо поставленным, глубоким баритоном, и ловили каждую паузу, чтобы перекреститься.

— Я не говорю сейчас о воров, убийц или прелюбодеях. Речь о страшном зле, — иерей снова повысил голос. — Речь об испорченных черных душах, добровольно подписавших соглашение с дьяволом. Вы дали им множество имен: голдовники, химородники, характерники... Но правильно называть их так, как они зовут себя на самом деле, то есть вурдалаками! И всем хорошо известно, братья и сестры! Но мы услужливо называем оборотней «волчьими рыцарями». Ведь государство считает их полезным. Вы также считаете их полезными... За это вовек гореть вам в котлах ада!

Верующие слились в единственный отчаянный вскрик. Из-за удушающего сопуха Филипп пытался дышать медленно.

— В ваши глаза будут заливать серный кипяток, выкарабкать их раскаленными щипцами, в пустые зрачки будут вставлять теплый уголь! Вы ведь видели, как вурдалаки совершают грех, видели, как они служат Сатане, как забирают невинных детей себе на служение, обращают их на чертовую тропу... Видели — да ничего не делали!

Голос священника грохотал и падал на их головы сверху, как гром в майский ливень.

– Я разочарован! Разочарованный и огорченный, сердце мое кроется... Но я ваш пастырь, братья и сестры, и в сердце моем живет вера. Я верую в Господа и верую в вас. Верую! Верю, что спохватитесь! Верю, что оглянетесь! Верую, что отречетесь от зла и осудите его! Верую в вас и в Бога в каждом... Пропащая душа еще может получить сияние небес. Кроме того, что ради наживы отдала себя в жертву нечистому! Аминь.

Святой отец умолк, испепеляя глазами паству. На мгновение возникла тишина. А потом начал подниматься и нарастать глухой скорбный гул, словно храм превращался в пчелиный улей. Верующие молились, готовые на все, чтобы этот благословенный человек в рясе дальше веровал в них, говорил к ним, и чтобы его большое сердце не страдало из-за их души.

Филипп проскользнул к выходу, дождался конца службы и проследил за Митрофаном: тот провел еще несколько встреч, пообедал в весьма недешевом заведении U pani Frosi (повсюду за ним тянулось двое вооруженных бурмил с нашивками белых крестов). К вечеру одно бурмило откланялось, а другое сопровождало священника в зажиточную усадьбу за городом. Преследователя они не заметили.

Характерник оставил Бурана за оградой, убедился, что вокруг нет лишних глаз, в сумерках подкрался к черному входу, подождал несколько минут. На первом этаже челяди не было: единственное окошко мигало наверху. Он сломал замок, достал несколько металлических ножей и осторожно, ступая у стены, поднялся по ступенькам. Ожидал засады - всегда была вероятность, что его слежку могли заметить, - когда же приблизился к приоткрытой двери опочивальни, то понял, что здесь пахнет отнюдь не засадой. Пахло сладким маслом, мужским потом и грешной страстью.

Любовники даже не услышали его шагов. Бурмило крепко держался за ввернутые в стену кольца, а диакон, хекая и хрюкая, истошно любил ближнего своего. Оба сопели, стонали и были настолько поглощены процессом, что увидели характерника, пока тот деликатно кашлянул. Священник в недоумении оглянулся и застыл, охранник не растерялся и потянулся к тумбе у постели. Пистоль его рука не достала, метательный нож чуть не отрезал ей одного пальца.

- Следующий попадет в жизненно необходимый орган, - предупредил сероманец. – Поэтому без лишних движений.

Два тела осторожно разъединились и расползлись. Бурмило застенчиво заслонился подушкой, разгоряченный Митрофан тяжело дышал и сверлил незваного гостя гневным взглядом.

— Простите, что помешал любостям, господа, но имею к вам срочный разговор. Потом я исчезну, а вы продолжите.

— Что ты себе позволяешь, оборотень? - прошипел иерей.

— Небольшой разговор с инвестором кампании против Серого Ордена.

— Выметайся из моего дома, дьявольская порода!

— Как думаете: а поверят ли дьявольской породе сегодняшним вечером?

- Никогда не поверят! Слово Божие против слова безбожника!

Голышом Митрофан казался не таким грозным.

— Вы организовали подпольный склад с интересными открытками. Давали деньги актерам, чтобы те бестолковыми проповедями возмущали людей. Я должен знать, это все ваша личная инициатива, или приказ откуда-то очень сверху?

- Пошел к черту!

Филипп вздохнул.

— Тогда я должен прибегнуть к пыткам. Не таких вычурных, что о них вы разводились сегодня на проповеди, но достаточно болезненных. Не уверен, что они будут гарантировать беатификацию, или как оно там называется среди православных... По-моему, вы не могли решиться на подобные меры без ведома патронов. Поэтому спрашиваю еще раз: кто за этим стоит?

Бурмило вдруг швырнуло в него подушкой. Филипп инстинктивно отшатнулся, через мгновение его нож уже летел в сторону охранника, но тот успел пальнуть из пистолета. Характерник уклонился, пуля надкусила только край плеча. Знакомая боль, похожая на ожог. Серебро!

- Зря, - прошептал характерник, когда комната поплыла багровой рябью. Как тогда, на поле боя...

Зря ты это сделал.

Майя! Не покидай меня, не уходи. Оглянись, посмотри на меня, прошу...

Но она уходила и ни разу не обернулась.

Кровавые воды тащили за собой, покрывали бурунами, он барахтался и кричал, пока не захлебнулся в багряном коловороте.

***

Как я дошел до этого? Чтоб меня черти схватили, гром побил, холера скрутила, как я дошел до этого? Где свернул не туда?

Игнат сделал длинный глоток. Водка приятно обожгла глоток.

Все началось с Островной войны. Да, кажется, именно из нее. Там он познакомился с Мармулядом.

В первую ротацию Игнат встретил брата Малыша и договорился, чтобы его включили в какой-то кавалерийский отряд. Это были славные времена: при любом случае брат Эней с обнаженным торсом и близнецами в руках устраивал столпотворение во вражеских рядах под громкое: «Не трогай, пыль, не трогай!»

Он быстро подружился с сечевиками, а особенно с похожим на сладострастную крысу Борисом, незаурядным ценителем женских прелестей, — на этой почве и началась их дружба. По имени Бориса никто не звал, потому что он закрепил за собой прозвище Мармуляд.

- Такое было, братья! Ох, что это было! Захожу я в палатку, а там на софе голая блондинка, пышная такая, не то что маркитантки, трески сушеные, а кровь с молоком, грудастая, тело розовое, мягкое, как мармуляд, на таком можно часами качаться как на облаке, а она не просто лежит, а она просто лежит, выкобеливается: мол, иди-ка ко мне, любчик, вся твоя! Я ведь не дурак — мигом к ней бросился, только губами к сиське, тут...

На этом месте Борис брал драматическую паузу и смачивал глотку.

– Что? Да что, ну говори, — рассказ слышали десятки раз, но слушали каждый раз, словно впервые.

— Да эта чертова душа захрапела, а я проснулся, — жаловался Борис, толкая соседа под всеобщий хохот. — Убил бы! Ни разу больше не видел мою мраморную, сладенькую любовницу, пусть мне греч! Какая же она была сочная, настоящий мрамор...

Так его и прозвали Мармулядом. Главной целью в жизни Бориса был поиск богатой вдовы, свадьбы и безбедной жизни до глубокой старости.

Эйфория первых сражений прошла, начались будни военного лагеря. Игнат сетовал на армейский рацион.

- Сранья селедка! Соленые, маринованные, жареные, уха из проклятых селедок, пироги с селедкой, скоро чубы на настоящих селедок превратятся, пыль, как же они мне осточертили! — характерник закрутил собственную селедку вокруг уха.

– Овва, – удивился Мармуляд. — Я думал, что сироманцев должны кормить как господ охвицеров.

— Те привилегии только для шалаша военных, которые отсюда не вылезают. А я из часовых, прибыл на ротацию, так и кормят меня без выкрутасов, - Игнат сплюнул и повторил: - Сранья селедка!

– Радуйся, брат, что тебя по крайней мере весной прислали. Не представляешь, как повезло, что ты здесь зимой не был, — Мармуляд тоже сплюнул. – Жаловался бы на отмороженные яйца, а не на едло.

— Ничего, я это исправлю, — характерник имел что-то себе на уме.

Той же ночью он тихо покинул лагерь, опрокинулся на волка и наведался в ближайшую деревню, где натянул трех кур. Утром Игнат бросил добычу товарищам и триумфально провозгласил:

— В жопе сельди!

Его подняли на руки и качали.

- А ты настоящий казак, друг, - отметил Мармуляд уважительно. — Предыдущий сиромах до такого не додумался. Вот с тобой заживем! И на поле боя, и среди палаток поведешь нас вперед, к новым победам!

Так что одной вылазкой дело не кончилось. Местные крестьяне потеряли немало кур, гусей и индеек, после чего отряд двинулся дальше на север, где вокруг нового лагеря раскинулось три села. Было где разгуляться! Офицеры смотрели на жареных птиц, которых не должно быть в солдатском рационе, сквозь пальцы, ведь общеизвестно, что должное питание — один из главных залогов воинства, успешного в бою.

Штоф неуклонно опустошался. Игнат прикинул, не стоит ли приобрести еще, и решил, что успеется. Водка была отличная, недаром трактирщик содрал за нее целый таляр. В последний раз он пил такую с отцом: они встретились недалеко от Стокгольма, за несколько дней до последней битвы.

- Руби врагов, сынок, - провозглашал Нестор Бойко при каждом тосте.

Он погиб там, где полегла почти вся сила Серого Ордена. По преданию, два берсеркера разорвали волка Нестора пополам. Это воспоминание почему-то развеселило Игната.

— А если половинки разлетелись в разные стороны, будут два дубка? — спросил Игнат бутылки. — Или один? Тогда из какой части он прорастет, правой или левой? Нижней или верхней?

Бутылка хранила молчание.

— Почему, курва, никто не рассказывает о таких важных вещах? - характерник гневно затряс штофом. Водка булькнула. — Вырастет ли там, где больше костей? Или там, где веса больше? Или оно из яиц растет, как из желудей? Спрошу у Щезника, он должен знать.

Нестор, вероятно, жалел бы о такой смерти. Он всегда хотел, чтобы его похоронил сын. Игнат тоже хотел, в свою очередь, быть когда-то похороненным Остапом. Когда-то нескоро.

В бою против берсеркеров, медвежьих оборотней Севера, выжило немногое. В отличие от сероманцев Гетманата, берсеркеры Альянса имели собственные доспехи, которые перед битвой на их тела одевали тамошние джуры. В столкновениях с закованными в броню медведями Серый Орден потерял больше воинов, чем во времена Волчьей войны. Игнат даже не подозревал о существовании берсеркеров до конца битвы — был на другом краю поля боя.

– За всех, кто погиб, – сказал Игнат. В бутылке осталась толика.

После войны произошла случайная встреча с Орисей в Киеве. Они взглянули друг на друга, опрокинулись несколькими бессмысленными фразами и пошли в ее новый дом. Есть что-то странное в первой любви: оно льнет и притягивает, даже когда уже отжило свое.

Так же случайно Игнат столкнулся с Мармулядом. Тот пьянствовал в кабаке, поэтому характерник сначала не узнал товарища без сечевой формы. В новеньком модном наряде сладострастная крыса Борис выглядел уважаемым господином.

После обмена поздравлениями и гарня темного пива Мармуляд перешел к важным вопросам.

— Не хочешь подзаработать, брат?

— На Сечь вербуешь?

- Да какая там Сечь, - отмахнулся Мармуляд. — Если бы я служил, то пил бы сейчас здесь в барских одеждах?

Наряд действительно был барский.

– Поперли тебя?

— Поймали на мелкой краже. им плевать, что ветерану Северной войны не хватает монет даже на рубашку! Ну и пошли они, - Мармуляд хлопнул по элегантной шпаге, удержавшей его сбоку. — Разве я бы такую лялю купил на сечевые шеляги? Черта лысого! А теперь я как сырник в сметане.

— Нашел богатую вдову?

– Лучше! Нашел теплое место в охране. Работа не без риска, но платят соответственно. И вооружают новейшими игрушками, а не тем хламом, с которым мы на Севере воевали, — Мармуляд склонился поближе. — Искусных ребят типа нас с тобой всегда ценят.

– Что предлагаешь?

— Друг, твои сабли должны тебя озолотить — так ловко ты ими крутишь! Зато скныешь по окольным путям, пыль глотаешь, медяки считаешь! — Мармуляд решительно треснул кулаком по бочонку из-под пива. - Доброму воину - хорошие заработки! Вот скажи откровенно, разве не хочется, чтобы еще больше монет звенели в кисете?

- Деньги всегда нужны, - ответил Игнат.