| | |

КОГДА ДЕЛО ДОХОДИЛО до человеческого тела, имперские апотекали предпочитали два метода изменений: прививки, которые вносили единичные изменения, короткий всплеск роста — скажем, придавали человеку повышенную выносливость, иммунитет, более четкое зрение или крепкие кости; и суффозии, которые были гораздо более агрессивными и — самое главное — меняли тебя раз и навсегда, а также всех детей, которые могут у тебя родиться после этого. (Если, конечно, твой кровоток позволял тебе иметь детей. Обычно не позволял.)

Это, безусловно, означало, что солдаты Империи всегда были лучше, чем у большинства других стран. Но сердцем Империи были сублимы: группа людей, получивших суффозии для мозга и развития, которая планировала, управляла и координировала все, что делали многие иялеты Империи.

Каждый тип сублимов был особенным. Были аксиомы, люди, чей разум был изменен, чтобы обрабатывать вычисления с нечеловеческой точностью; лингвы, наделенные нечеловеческими способностями говорить, читать и писать на бесчисленных языках; пространственники, измененные, чтобы обладать нечеловечески точным пониманием пространства, что делало их потрясающе хорошими картографами; и еще несколько других странных видов, которые встречались очень редко.

Эти суффозии были не из приятных — многие из них сокращали жизнь тех, кто их принимал, на годы, если не десятилетия, и почти всегда делали людей бесплодными, — но сублимы были незаменимы. Требовалось немало хитрости и планирования, чтобы пережить то, что приходило с морей на восток каждый сезон дождей.

Самыми востребованными были запечатлители, такие как я, которые были наделены способностью запоминать все, что они видели, действуя как живые библиотеки информации. Это было расширение сознания, которое я использовал, рассказывая Ане о своем расследовании: я запомнил и описал ей все, что видел, повторил каждый фрагмент произнесенной речи точно таким же тоном, каким я слышал, как это было сказано мне. Все, что я запечатлел за время своего пребывания в этом особняке, я теперь отдал Ане в течение почти четырех часов.

Когда я закончил говорить, солнце уже зашло. Одинокий мей-фонарь в углу начал мерцать, когда маленькие червячки внутри проснулись, принялись поедать свои пищевые гранулы, лежавшие на дне, и начали светиться. Не было слышно ни звука, кроме одинокой, печальной песни какой-то далекой птицы в джунглях.

Ана резко вдохнула, словно пробуждаясь от глубокого сна, и выдохнула.

— Хорошо, — сказала она. — Очень хорошо. У меня есть несколько вопросов, Дин...

И она задала мне много странных вопросов. Сколько шагов мне потребовалось, чтобы пересечь весь дом? Была ли Геннадиос левшой или правшой? Были ли у Уксоса заметные шрамы на руках? Заметил ли я недавно потревоженную почву по краям стен поместья, возможно, влажную нижнюю часть мульчи, взбитую проходящим мимо ботинком?

С каждым вопросом я улавливал запах щелока, чувствовал, как у меня рябит в глазах, а затем ответы слетали с моих губ со всей грацией тошнотворной отрыжки: восемьдесят девять шагов; Геннадиос положила правую руку поверх левой, лежавшей у нее на коленях, показывая, что она правша; на тыльной стороне большого пальца правой руки у Уксоса были два тонких белых шрама, и хотя костяшки его пальцев были в крови, это произошло из-за растрескавшихся мозолей; нет, я не видел никакой взбитой мульчи, за исключением небольшого участка, потревоженного дроздом.

Наконец Ана замолчала. Затем она сказала: «Спасибо тебе за все это, Дин. — Ее пальцы затрепетали в складках платья. — Семья Хаза… Ты с ними не знаком».

— Я знаю, что они богаты, мэм. Знают, что они владеют многими вещами во внутренних районах Империи. Но на этом мои знания заканчиваются.

— Мм. Они джентри. А это значит, что они владеют самой ценной вещью во всей Империи. — Ее рука метнулась вперед, и она сорвала комок засохшей грязи с моего ботинка и раскрошила его в пыль. — Землей. Требуется много земли, чтобы вырастить все растения и животных, а также реагенты для проведения многочисленных преобразований в Империи. Просто непостижимо огромные сельскохозяйственные работы, разбросанные по второму и третьему кольцам Империи. Это означает, что уши Империи более восприимчивы к голосу джентри, и такие люди не обязательно чувствуют, что им нужно постоянно соблюдать все наши законы, а это может усложнить задачу, когда они оказываются втянутыми в такое подозрительное дерьмо, как это.

— Разве я не оправдал ваших ожиданий в этом отношении, мэм? — обеспокоенно спросил я.

— О, нет, нет. Ты отлично справился, Дин. Я имею в виду, что, если бы я была на твоем месте, я бы нашла кубок вина этой долбаной экономки и высыпала бы в него наперсток толченого стекла. Но на самом деле, для твоего первого расследования убийства ты справился феноменально: приехать в поместье Хаза и допросить каждого свидетеля — это не то, с чем многие справились бы так хорошо.

— Спасибо, мэм, — сказал я, довольный.

— На самом деле, Дин, я бы сказала, что у тебя как раз тот аппетит к скучной, нудной работе, который делает помощника расследователя выдающимся специалистом.

— Спасибо, мэм, — сказал я, гораздо менее довольный.

— И это не твоя вина, что ты не в состоянии разобраться в том, что произошло. Апотекали этого кантона настолько глупы, что, должно быть, считают пару брюк увлекательной головоломкой. — Она сняла повязку с глаз. Ее глаза забегали в глазницах так быстро, что зрачки почти слились в одно пятно. — Сладкий, болезненный цветок... белый, фиолетовый и желтый, растущий из плоти человека… Скажи мне, Дин. Ты знаешь кантон Ойпат?

Я представил себе карту Империи: огромное колесо со спицами внутри колеса со спицами; изогнутые стены выступают в роли ободов, дороги — в роли спиц. Но, несмотря на то, что я помнил все кантоны Империи, я не знал Ойпата.

— Я... нет, мэм, — сказал я.

— Неудивительно, — сказала она. — Около одиннадцати лет назад кантон пал жертвой заражения. Какой-то умный апот решил изготовить дешевый пергамент и сделал суффозию в какую-то траву, которая росла очень, очень быстро… Это растение называлось яблонетрава — простой сорняк, похожий на побег-траву. Оно росло из крошечных, похожих на споры семян, и у него был белый цветок с желто-фиолетовой внутренней частью и довольно неприятным ароматом. Но после суффозии яблонетрава стала расти слишком быстро. Она заполонила каждый клочок земли в кантоне Ойпат, уничтожив большую часть дикой природы, а когда почва закончилась, трава научилась расти в древесине домов и строений и даже по бокам деревьев. Но самым тревожным было то, что случилось с людьми, которым посчастливилось искупаться в реках, расположенных ниже по течению от этой травы.

— Она... она росла внутри людей, мэм? — спросил я.

— Правильно, Дин. Очень хорошо! Большинство новообразований можно было удалить хирургическим путем, но другие... Что ж. Им повезло меньше. Споры растения даже пытались прорасти на стенах и дверях из папоротниковой бумаги, которые, как ты точно заметил, довольно устойчивы к таким вещам. В основном они почернели и заплесневели, чтобы споры не пустили корни. Если просто положить яблонетраву рядом с папоротниковой бумагой, на ней за считанные часы вырастут черные точки. Но... — Она встала и принялась расхаживать взад-вперед по своему маленькому домику. — Я никогда раньше не слышала, чтобы яблонетрава росла так убийственно быстро. И могла разрушать потолки и стены. Это совсем другое... и гораздо более смертоносное.

— Вы видели это растение раньше, мэм? — спросил я.

— Видела его? Ни в коем случае. — Она указала на книги вокруг себя. — Я, конечно, читала о нем. Но я уверена, что так оно и есть.

— Итак... каков ваш вывод, мэм? — спросил я. — Как коммандер Блас подвергся воздействию этой яблонетравы?

— О, намеренно, — сказала она. — Вот как.

Повисло напряженное молчание.

— Вы имеете в виду...

— Я имею в виду, я на восемьдесят процентов уверена, что коммандер Тактаса Блас был убит. Вероятно, не кем-то из тех, кто был в доме, но с помощью одного из тех, кто был в доме.

— Неужели? — спросил я. — Вы так думаете, исходя из того, что я вам рассказал, мэм?

— Конечно, — сказала она. — Того, что ты мне рассказал, оказалось более чем достаточно. На самом деле, это настолько очевидно, что я волнуюсь, как бы все это не оказалось немного скучным… Неужели ты этого не видишь? Почерневшая папоротниковая бумага, сгнившие грибы кирпис и невыносимая жара?

— Боюсь, я ничего не вижу, мэм.

— Это здесь, — сказала она. Она пренебрежительно махнула рукой. — Ты просто должен правильно на это смотреть. Вот наши следующие шаги, Дин. — Она достала листок бумаги и начала что-то на нем писать. — Я хочу, чтобы утром ты отнес это в дом Хаза. Это официальная повестка о вызове. С ее помощью приведи самую старую служанку, экономку и садовника сюда, в мой дом, чтобы я могла поговорить с ними лично. Скажи им, что это обычная просьба. И будь готов слушать. Ты мой запечатлитель. Ты помнишь, что это значит, Дин? Ты живое юридическое воплощение нашего расследования. Все, что находится между твоими ушами, считается доказательной базой в рамках имперского Юдекса. Итак, слушай. И захвати с собой узы запечатлителя.

Это заставило меня задуматься. Узы запечатлителя Юдекса представляли собой набор искусно сконструированных наручников с двадцатью крошечными кодовыми замками, которые можно было быстро установить в любой последовательности. Последовательности были настолько сложными, что только человек с улучшенной памятью мог их запомнить; поэтому, когда на чьи-то запястья надевали наручники, только запечатлитель, который их надевал, мог легко их снять. Но у меня еще не было возможности воспользоваться своими.

— Я действительно хочу спросить, мэм, — сказал я.

— Да, Дин?

— Ну... раньше все наши дела касались мошенничества с платежами.

— И что?

— И... стоит ли мне ожидать чего-то другого?

Легкомысленное пожатие плечами:

— Как правило, я считаю, что главное отличие дел об убийствах в том, насколько они громкие. Как видишь, все кричат. Но ты должен быть готов. Существует очень большая вероятность того, что один из этих трех человек, которых ты собираешься привести сюда, участвовал в убийстве. Люди в состоянии такого стресса совершают всевозможные глупости. Так что, если ты хочешь быть вооруженным, возьми с собой меч.

— Боюсь, у меня нет меча, мэм, — сказал я.

— Нет? — спросила она. — Почему?

— Я все еще ученик помощника расследователя.

Ошеломленная пауза:

— Неужели?

— Да. Я работаю у вас всего четыре месяца, мэм. Я не получу оружие имперского образца, пока не истечет срок моего ученичества.

— Ну... черт возьми, я не знаю, принеси большую гребаную палку или что-то в этом роде! Я что, должна обо всем думать?

— Я могу принести тренировочный меч, мэм, — сказал я. — Нет никаких правил, запрещающих это, и я хорошо знаком с...

— Да, да, да, — сказала она, махая мне рукой. — Ты был лучшим в классе по дуэлям, и ты не переставал повторять это, когда я разговаривала с тобой в первый раз. Тогда сделай это. И обыщи их, прежде чем они войдут. Понял?

— Да, мэм.

— Хорошо. — Она снова принялась теребить свою проволочную штуковину. — Тогда добрый вечер, Дин.

Я стоял в дверях, по-прежнему вытянувшись по стойке смирно.

— Я сказала добрый вечер, Дин. Но, похоже, ты все еще здесь.

— Сегодня тридцатое скалази, мэм, — сказал я. — Конец месяца.

— Ох. — Вздохнув, она встала. — Верно. Твое распределение. Где бланк... — Она выдвинула ящик стола, вытащила лист пергамента и что-то торопливо нацарапала на нем. — Вот. Отмечена еще одна хорошая работа за месяц. Теперь танцуй в банк и забирай свою зарплату.

Я поклонился, принимая бланк:

— Спасибо, мэм.

Она вернулась к своему изобретению.

— Когда, ад меня побери, я перестану возиться с этими чертовыми бланками, Дин?

— Когда я перестану быть вашим учеником и стану официальным помощником.

— О, да. — Она глухо рассмеялась. — Когда ты закончишь ученичество. Как будто карабкаться по бюрократической лестнице Даретаны является чем-то особенным.

Я выпрямился, глядя прямо перед собой. Она, казалось, почувствовала перемену в моем поведении: она взглянула на меня, затем вздохнула.

— О, что это? — спросила она. — Что я такого сказала?

— Это что-то особенное, — сказал я, — для меня, мэм. — Я посмотрел на нее. — И для большинства из нас, жителей этого кантона, которые присоединились к иялетам, чтобы улучшить свое положение.

Она помолчала. На этот раз на ее губах не было и намека на улыбку.

— Ах, — сказала она. — Хорошо. Дерьмо. В таком случае, Дин, я... — Ее челюсть напряглась, как будто ей пришлось про себя отрепетировать это слово, прежде чем произнести его; и когда она это сделала, то произнесла его неохотно, как будто у нее болел зуб. — Я извиняюсь.

— Понял, мэм, — сказал я. — Как бы то ни было, я ценю ваше желание...

— Заткнись! — рявкнула она.

— Что?

Она начала размахивать руками:

— Просто заткнись, Дин!

— Я имею в виду… Я... что?

— Я имею в виду, тсс! Замолчи!

Она подняла палец, широко раскрыв глаза и склонив голову набок.

И тут я услышал это: тихий, жутковатый перезвон.

— Ты это слышишь, Дин, — прошептала она, — или я действительно схожу с ума?

— Я слышу, мэм. — Я растерянно огляделся в поисках источника звона, но Ана повернулась, чтобы посмотреть на свое изобретение.

— Оно работает? Оно работает! — Она радостно захихикала. — Я читала о таких приборах, но не была уверена, что смогу справиться с этим в таких примитивных условиях...

Я посмотрел через ее плечо на хитроумное приспособление. Это была проволочная рама, похожая на коробку, с круглым тяжелым грузом, свисающим точно из центра. На конце груза был маленький металлический наконечник, который опирался на шнурок, натянутый поперек нижней части рамы. Я заметил, что груз слегка покачивается, вибрируя под действием какой-то невидимой силы, и его кончик постукивает по струне с тихим звоном.

— Что это, мэм? — спросил я.

— Инженерный инструмент для борьбы с землетрясениями, — сказала она. — Когда земля под нами вообще движется, просто слегка сотрясается, груз пытается остаться на месте и отскакивает от струны. Требуется много усилий, чтобы правильно откалибровать его, но, если ты это сделаешь, он может быть очень чувствительным. Например, ты не чувствуешь, как сейчас сотрясается земля, верно, Дин?

— Земля сотрясается? — спросил я. — Прямо сейчас? Правда?

— Ты, наверное, привык к этому, ведь прожил здесь так долго. Но да. Земля сотрясается. Прямо сейчас.

Я наблюдал, как маленький груз подпрыгивает на веревочке, и почувствовал, как у меня холодеет кожа.

— Он дрожит... — сказал я. — Он дрожит, потому что...

— Да, — тихо сказала она. — То, что мы наблюдаем, Дин, — это землетрясение на морском дне, примерно в двухстах лигах отсюда, когда левиафан медленно прокладывает себе путь по дну океана к побережью.

Я уставился на подпрыгивающий груз. Атональный звон внезапно показался намного громче.

— Должно быть, он большой, — усмехнулась Ана. — Будем надеяться, что морские стены выдержат, а?