| | |

ЭТО ЭКИПАЖ ЛЕГИОНА дребезжать и неуклюже вилять по дороге, карета Хаза двигалась изящно и мягко. Я не почувствовал ни единого удара и не получил ни единого ушиба, пока мы мчались, моя спина была вжата в бирюзовые подушки.

Но это не означало, что поездка была комфортной. По обе стороны от меня сидели два охранника семьи Хаза, огромные мужчины с запястьями толщиной с мою шею и почти вдвое шире меня. Их глаза не отрывались от моей фигуры. Холодные взгляды, ледяные и отстраненные. В опущенных руках мечи, конечно.

Напротив меня сидели два сублима Файязи. Запечатлитель смотрел на меня, как хирург на пораженную инфекцией конечность. Аксиом оставалась совершенно непроницаемой, но ее темные, похожие на иглы глаза не отрывались от меня. Я почувствовал, как по коже у меня побежали мурашки от ее взгляда.

Между ними сидела сама женщина: Файязи Хаза, свисавшая с подушек, словно пальто, брошенное на спинку стула. Она внимательно, но загадочно смотрела на меня, ее большие аметистовые глаза были манящими, но непроницаемыми. Мне казалось, что за мной наблюдает огромная кукла.

И все же меня по-прежнему тянуло к ней. К сияющей бледности ее кожи, к изящной шее. Я никогда раньше не испытывал такого влечения к женщине, и я знал достаточно, чтобы понимать, что это неестественно. И все же я чувствовал себя чертовски глупо, сидя перед ней в своем грязном Юдекс-пальто и соломенной конусообразной шляпе, съехавшей набекрень.

— Вы, — наконец сказала Файязи, — очень высокий. — Она произнесла это с легкой обидой, как будто я выбрал неподходящий предмет гардероба для такого случая.

Я подождал продолжения. Когда ничего не последовало, я поклонился и сказал:

— Спасибо, мэм.

— Это естественный? — спросила она.

— Мой рост? Да.

— А ваше лицо? Черты лица? Они тоже естественные?

— А. Да, мэм.

— Хм. Как дерзко.

— Боюсь, я не имел права голоса в этом вопросе, мэм.

Она изучала меня своим загадочным кукольным взглядом.

— У вас есть вопросы ко мне, сигнум, — сказала она, — которые вы хотите задать.

Я посмотрел на нее. Затем я посмотрел направо и налево, на охранников по обе стороны от меня, а затем на сублимов по обе стороны от нее. Все они молча наблюдали за мной. Я ожидал, что опрос пройдет совсем не так.

— Да, мэм, — сказал я. — Но я думал, что расспрошу вас у вас дома.

Она со скучающим видом махнула рукой.

— Спрашивайте меня сейчас.

Я рискнул еще раз взглянуть на нашу аудиторию. Затем я открыл свою сумку запечатлителя, достал флакон, понюхал его — на этот раз с ароматом мяты — и попросил:

— Расскажите мне, пожалуйста, о дне, предшествовавшем смерти вашего отца.

— Мм, — она слегка прищурилась. — У нас был прием. Большой. Мы планировали его уже давно. Многие приходят на наши торжества. Кто-то хочет, кто-то считает, что должен. Некоторые из них были вашими коллегами, о чем вы, без сомнения, знаете.

— Сколько человек пришло?

Она махнула рукой в сторону запечатлителя. Его глаза затуманились, и он быстро сказал:

— Из списка в сто сорок шесть приглашенных у нас было сто двенадцать человек.

— Вы можете предоставить мне список всех участников? — спросил я.

— Конечно, — сказала Файязи. — Но не сейчас. Я не собираюсь тратить свой день на то, чтобы слушать, как два запечатлителя рассказывают о своих воспоминаниях. Но я позабочусь о том, чтобы вы получили необходимую информацию в полном объеме. — Я заметил, что теперь она казалась гораздо менее напыщенной и невинной. — Знаете, это было редкое событие. Раньше мы открывали наши залы много раз в год — раз в месяц или чаще. Но заражение положило этому конец. Так много всего привозится с равнин Пути, что я почти не решаюсь дышать воздухом самого Талагрея.

— В чем цель этих мероприятий, мэм?

— В чем цель любого праздника?

— Обычно, чтобы отпраздновать что-нибудь, мэм. Помолвку. Рождение. Священный день.

— О, нет. Такие события — рождение знаменитых людей или даты их смерти, — это просто повод для празднования. Люди празднуют, потому что отчаянно хотят подтвердить свое братство и вспомнить, что значит быть живым. Именно в моих залах любой офицер в Талагрее может прийти и послушать, как певцы рассказывают истории о первых ханум, пришедших в Долину титанов. Или о сублимах-префекто, первых, чей разум был изменен. Или о Третьем императоре Эджелги Даавире и его походе по Пути титанов. — Ее глаза ярко светились странной энергией, что мне не слишком нравилось. — Мой пра-пра-прадед был там, знаете ли. Он был в легионах, которые истребляли зверей, первыми расчистили путь к морю, и получил нашу первую усадьбу. Это было еще до образования кантонов. До возведения стен третьего кольца.

Карету неприятно качнуло.

— Очень впечатляюще, мэм, — сказал я. — Не могли бы вы рассказать мне о передвижениях вашего отца? Во время приема?

В ее глазах промелькнуло недовольство. Затем она снова со скучающим видом махнула рукой:

— Он передвигался так, как обычно передвигаются в подобных ситуациях.

— Вы можете это описать?

— Он въехал в паланкине, который несли шесть человек, — сказала она, — и помахал присутствующим из окна, прежде чем его отнесли в приемную. — Она описала эту помпезную демонстрацию, как будто я спросил, какой размер сандалий у него был.

— Я... понимаю. Он общался со многими из ваших гостей?

— Не со многими. Его время дорого — или... или было дорого, я бы сказала. Он был очень стар и слаб. Он тратил свое время осторожно и общался только с самыми важными людьми. Коммандерами и тому подобным. Один или два апота... но ни одного инженера. Только не в тот день.

— А Легион? Или Юдекс?

Холодная улыбка.

— Мы редко видим таких, как они. А когда они навещают нас, то делают это быстро и небрежно. Они считают себя выше подобных просьб. Они правят миром, но создают его апоты и инженеры.

Мои глаза затрепетали. В памяти всплыл голос: принцепс Топирак, вся в синяках, рыдающая в лечебной ванне и шепчущая Инженеры создают мир. Все остальные просто живут в нем.

— Вы только что кое-что вспомнили, — сказала аксиом Файязи.

Она заговорила в первый раз, ее голос был мягким и хрипловатым. Меня это поразило. «Прошу прощения?» — спросил я.

Аксиом внимательно наблюдала за мной.

— У вас только что было воспоминание, да? Что это было?

Я предпочел проигнорировать ее вопрос и вместо этого повернулся к Файязи.

— Расскажите мне, пожалуйста, мэм, что делал ваш отец после приезда, — попросил я. — Сталкивался ли он с паром или горячей водой во время приема?

Если моя грубость и оскорбила аксиом, по ее лицу этого не было видно.

— Не во время, — сказала Файязи. — Но после. Он принял паровую ванну сразу после окончания приема, в середине дня. Это важно для его суставов.

— Кто-нибудь трогал его ванну?

— Носильщики и обслуживающий персонал, конечно. Но они бы упомянули, если бы увидели что-то подозрительное.

— И что потом?

— Он лег спать. Как я уже сказала, он был очень старым и немощным.

Затем я задал ей еще несколько вопросов: о приеме, территории и защите у ворот («Мы использовали тарсу и лозы ткань-семени у входа, — сказал ее запечатлитель, — которые должны были предупредить нас о любой инфекции, будь то фумиковая или зеленая»); о приходах и уходах посетителей («В начале у нас было триста кувшинов пряного алковина, — иронично заметила Файязи, — и только шестнадцать в конце, так что все немного запуталось, да»), и так далее, и тому подобное. Когда я был удовлетворен, я спросил ее, не происходило ли вообще во время мероприятия чего-нибудь подозрительного.

— Ничего подозрительного, — сказала она, пожимая плечами. — Ничего, насколько я помню.

Ее запечатлитель дернулся. «Там был пожар, мэм», — сказал он, слегка откашлявшись.

— Пожар? — спросил я.

— А, это, — сказала Файязи. Она снова взмахнула бледной рукой — видимо, это был ее любимый жест. — Мне это показалось пустяком.

— У нас в каминах горело черное дерево, — объяснил запечатлитель. — Посыпанное серебряной пылью, так что огонь был серебристо-зеленым. Одно из поленьев треснуло, и уголек упал на ковер.

— А потом? — спросил я.

— Это вызвало вспышку, — сказал запечатлитель. — Очень небольшой пожар. Дым и волнение в толпе. Это не редкость. Мы с мадам сами занялись этим, и быстро его потушили.

— Вероятно, бо́льший ущерб был нанесен, — сказала Файязи, — тем, что я появилась с носильщиками и охраной, и заставила заработать все языки.

— Когда это было? — спросил я.

В глазах запечатлителя промелькнул огонек:

— В два часа дня.

— И после этого вы объясняли происшествие всем вашим гостям?

— Потребовалось время, — сказала Файязи. — Но да.

— Сколько времени?

— Час, возможно. — Ее лицо изменилось, когда ее осенила какая-то мысль, внезапная грусть промелькнула в ее глазах: настоящее горе, неподдельная скорбь. — Вы... вы думаете, что именно тогда они это сделали, так? Именно тогда они... они подложили яд.

Я с удивлением заметил блеск горя в ее глазах.

— Насколько близки были вы с вашим отцом, мэм?

— Зачем? — спросила она. — Вы же не думаете, что я стою за всем этим?

— Моя роль обязывает меня расспрашивать обо всех отношениях.

Она оглядела меня с ног до головы:

— Вы молоды. И недавно изменены. Вероятно, ради денег, да? Отправляете свое распределение домой, семье, как это делают многие офицеры иялетов?

Я не ответил.

— И все же, — сказала она, — у вас твердая рука, когда дело доходит до сражения. Мне сказали, что всего несколько часов назад вы убили двух человек и тяжело ранили других. Возможно, медиккеры уже не смогут помочь. Да?

Я снова не ответил. Но мне не понравилось, что она так быстро узнала такие вещи. Я спросил себя, кто проболтался.

— Хорошо. Тогда вам, вероятно, все это покажется знакомым. — Она посмотрела в окно на возвышающиеся вокруг нас усадьбы джентри. — Мы родились в неподконтрольных нам системах, в отношениях и организациях, которые обязывают нас меняться, и все это ради процветания наших семей… Вот что такое Империя, не так ли? Вы носите свое синее пальто, я — следы своего положения, но мы оба вынуждены делать то, что едва ли можем понять.

— Не говорите таких вещей, мэм, — прошептала ее аксиом. — Все не так уж плохо, как кажется.

Файязи вздрогнула, как будто слова женщины ее встревожили. Но затем эмоции исчезли с ее лица, и она снова стала холодной и прекрасной, как полированное серебро.

— Мой отец знал, что такое Империя, — тихо сказала Файязи. — Он знал это очень хорошо. — Затем она подалась вперед. — Мы приехали.