| | |

СТЕНЫ УСАДЬБЫ ПРОСТУПИЛИ передо мной из утреннего тумана, длинные, темные и округлые, как кожа какого-то морского существа, выброшенного на берег. Я шел вдоль них, стараясь не обращать внимания на учащенное сердцебиение и струйки пота, стекающие по шее. Впереди в тумане замерцал слабый голубой огонек. С каждым шагом он концентрировался, превращаясь в мей-фонарь, висящий над воротами для прислуги; и там, прислонившись к стене рядом с воротами, меня ждала фигура человека в форме и сверкающем стальном шлеме.

Принцепс наблюдал за моим приближением. Он приподнял бровь, и чем ближе я подходил к нему, тем выше она поднималась у него на лбу. К тому времени, когда я, наконец, остановился перед ним, она почти коснулась его волос на макушке.

Я прочистил горло — как я надеялся, в авторитетной манере — и сказал:

— Сигнум Диниос Кол, помощник расследователя. Я здесь по поводу тела.

Принцепс моргнул, затем оглядел меня с ног до головы. Поскольку я был почти на голову выше его, это заняло у него некоторое время. «Я вижу, сэр», — сказал он. Он отвесил мне короткий поклон — четверть полного поклона, может быть, треть, — но не двинулся с места.

— У вас же есть тело, да? — спросил я.

— Что ж, есть, сэр, — медленно произнес он. Он посмотрел через мое плечо на затянутую туманом дорогу позади меня.

— Тогда в чем дело?

— Ну, а... — Снова взгляд на дорогу позади меня. — Простите, сэр, но... где та, другая?

— Прошу прощения? — спросил я. — Другая?

— Расследователь? Когда она приедет?

Я подавил вспышку беспокойства. Я уже сталкивался с этим вопросом, когда работал над другими делами для своей хозяйки, но делать это, когда речь шла о мертвом теле, было совсем другим делом.

— Расследователь не может присутствовать, — сказал я. — Я здесь, чтобы осмотреть место происшествия, опросить персонал и свидетелей и доложить ей о результатах.

— Расследователь решила расследовать... не присутствуя? — спросил он. — Могу я спросить почему, сэр?

Я внимательно оглядел его. Короткая кольчужная рубашка поблескивала в тусклом свете, на каждом колечке блестели крошечные жемчужинки сгущенной влаги. Очень нарядно. На талии у него был богато украшенный пояс, над пряжкой нависал небольшой живот — следствие раннего среднего возраста. То же самое можно было сказать и о седине в его бороде. Черные ботинки, начищенные до блеска, отделаны кожей, имитирующей водоросли. Единственными стандартными предметами на его теле были длинный меч в ножнах и темно-красный плащ, указывающие на то, что он был апотекалем: имперским офицером, ответственным за многочисленные органические изменения в Империи. Все остальное он, должно быть, купил сам, вероятно, за кругленькую сумму.

Все это говорило мне о том, что, как сигнум, я технически превосходил его по рангу; однако этот человек был не только старше и богаче меня, но и, вероятно, повидал за свою карьеру больше, чем я мог себе представить. Я не мог винить его за то, что он недоумевал, почему расследователь отправила этого двадцатилетнего парня в потрепанных ботинках на место смерти в одиночку.

— Обычно расследователь не присутствует при расследованиях, принцепс, — сказал я. — Она посылает меня оценить ситуацию и использует мой отчет, чтобы сделать соответствующие выводы.

— Соответствующие выводы, — эхом отозвался принцепс.

— Верно, — сказал я.

Я ждал, пока он впустит меня внутрь. Он просто стоял там. Я подумал, не придется ли мне приказать ему впустить меня в усадьбу. Я никогда раньше не отдавал прямых приказов офицеру другой имперской администрации и не совсем понимал, как это делается.

К моему облегчению, он, наконец, сказал: «Хорошо, сэр...» и полез в карман. Он достал маленький бронзовый диск с крошечным стеклянным флаконом в центре, в котором плескалась черная жидкость. «Вам нужно быть внимательным, сэр. Эти ворота немного устарели. Иногда они могут быть капризными».

Он повернулся лицом к воротам для прислуги: округлому отверстию в гладкой черной поверхности стен поместья. С другой стороны отверстия свисала завеса из вьющихся, мохнатых виноградных лоз зеленовато-желтого цвета. Они задрожали при приближении принцепса — тревожный, судорожный тремор — и расступились, позволяя нам войти.

Когда мы проходили через ворота, я держался поближе к принцепсу, наклонившись, чтобы не поцарапать макушку. Виноградные лозы пахли сладко и приторно, щекоча мне затылок. Вероятно, измененные, чтобы искали плоть, и, если бы принцепс не держал в руке свой «ключ» — флакон с реагентами, — то мы оба были бы парализованы или того хуже.

Мы оказались во внутренних дворах усадьбы. Впереди в утреннем сумраке мерцали дюжины мей-фонарей, свисавших с остроконечной крыши огромного дома, стоящего высоко на холме. Дом был окружен верандой, и веревочные сетки, заросшие ярким декоративным мхом, защищали окна от утреннего солнца. Доски пола широкие и гладкие, дерево отполировано до блеска. В восточном конце располагалась секция с мягкими подушками — что-то вроде миниатюрного чайного павильона, но вместо чайного столика там стоял выравненный череп какого-то массивного животного. Довольно омерзительное украшение для такого прекрасного места — а это было прекрасное место, пожалуй, самый красивый дом, который я когда-либо видел.

Я посмотрел на принцепса. Он заметил мое удивление и ухмыльнулся.

Я поправил на плечах пальто Юдекса[1]. Они не смогли найти одежду моего размера, и я вдруг почувствовал, что выгляжу ужасно глупо в этой обтягивающей синей ткани. «Как вас зовут, принцепс»? — спросил я.

— Прошу прощения, сэр. Я должен был упомянуть — Отириос.

— Мы установили личность погибшего, Отириос? — спросил я. — Насколько я понимаю, с этим были какие-то проблемы.

— Мы так считаем, сэр. Мы полагаем, что это коммандер Тактаса Блас, инженер.

— Вы верите, что это так? Почему верите?

Это вызвало косой взгляд:

— Вам сообщили, что характер его смерти — изменение, да, сэр?

— И?

— Ну... это затрудняет опознание тела, сэр. — Он провел меня по небольшому деревянному мостику, перекинутому через журчащий ручей. — Или даже, — добавил он, — идентифицировать его как единственное, сэр. Вот почему мы, апоты, здесь.

Он указал на туман за окном. Я всмотрелся в туман и заметил фигуры, бродящие по садам, тоже одетые в темно-красные плащи, и все они несли что-то, что можно было по ошибке принять за птичьи клетки, но в каждой клетке была не птица, а изящный папоротник.

— Проверяем на заражение, — сказал Отириос. — Но пока мы ничего не обнаружили. Ни одно контрольное растение еще не побурело и не погибло, сэр. На территории поместья нет признаков заражения.

Он подвел меня к обитой тонкой папоротниковой бумагой двери в поместье. Когда мы приблизились, мне показалось, что я услышал какой-то долгий, продолжительный звук внутри особняка. Я понял, что это плач.

— Что это? — спросил я.

— Служанки, вероятно, — предположил Отириос. — Они, э-э, были первыми, кто добрался туда. Все еще очень взволнованы, как вы можете себе представить.

— Разве они не нашли тело несколько часов назад?

— Да. Но вспышки еще продолжаются. Когда вы увидите тело, вы поймете почему, сэр.

Я слышал крики, дикие и истеричные. Я постарался, чтобы на моем лице не отразились эмоции.

Я приказал себе сохранять самообладание. Я был сотрудником Юдекса, имперской администрации, ответственной за управление высшими судами и отправление правосудия по всей Империи. Я должен находиться в этом прекрасном доме, даже если он будет наполнен криками.

Отириос открыл дверь. Плач стал намного громче.

Я подумал, что моча должна была оставаться в моем теле, но, если эти крики будут продолжаться еще долго, она может закончиться.

Отириос провел меня внутрь.

ПЕРВОЕ, ЧТО МЕНЯ поразило, — чистота этого места. Не просто отсутствие грязи — хотя ни грязи, ни пятнышка не было и в помине, — но и стерильность всего, что находилось передо мной, какой бы элегантной ни была вещь: обеденные диваны были слишком гладкими и безупречными, тканые шелковые коврики, разложенные квадратами на полу, — слишком нетронутыми; возможно, они никогда не знали топота ног. Во всем доме было так же уютно и комфортабельно, как под ножом хирурга.

Что не означало, что здесь не было роскоши. Миниатюрные мей-деревья были переделаны таким образом, чтобы они росли под потолком и служили люстрами — чего я никогда раньше не видел; их плоды были полны маленьких светящихся мей-червей, которые отбрасывали на нас мерцающий голубой свет. Я спросил себя, дорогой ли здесь даже воздух, но потом понял, что так оно и есть: в угол каждой большой комнаты был встроен массивный кирпис — высокий, черный гриб, предназначенный всасывать воздух, очищать и выдыхать прохладным.

Крики доносились откуда-то из особняка все громче и громче. Я слегка вздрогнул, но знал, что это никак не связано с температурой воздуха.

— Мы оставили весь персонал и свидетелей здесь, в доме, как велела расследователь, — сказал Отириос. — Я полагаю, вы захотите побеседовать с ними, сэр.

— Спасибо, принцепс. Сколько их всего?

— Семь. Четыре служанки, кухарка, садовник и экономка.

— Кому принадлежит эта усадьба? Я так понимаю, не коммандеру Бласу?

— Да, сэр. Этот дом принадлежит клану Хаза. Разве вы не видели эмблему? — Он указал на небольшой символ, висевший над входной дверью: одинокое перо, торчащее между двумя деревьями.

Это заставило меня задуматься. Хаза были одной из богатейших семей Империи и владели огромным количеством земель во внутренних кольцах. Ошеломляющая роскошь этого места начинала обретать смысл, но все остальное становилось только более запутанным.

— Зачем Хаза дом в Даретане? — спросил я, искренне недоумевая.

Он пожал плечами:

— Не знаю, сэр. Может быть, в остальных местах не осталось домов на продажу.

— Кто-нибудь из клана Хаза сейчас здесь?

— Если это так, сэр, то они чертовски хорошо прячутся. Экономка должна знать больше.

Мы продолжили путь по длинному коридору, который закончился черной дверью из каменного дерева.

Когда мы приблизились к двери, воздух наполнился слабым запахом: чем-то затхлым и сладким, но с оттенком прогорклости.

Мой желудок сжался. Я напомнил себе, что нужно высоко держать голову, сохранять хмурое выражение лица и выдержку, как и подобает настоящему помощнику расследователя. Затем мне пришлось напомнить себе, что я и есть настоящий помощник расследователя, черт бы все это побрал.

— Вам приходилось раньше расследовать много смертельных случаев, сэр? — спросил Отириос.

— Почему вы спрашиваете? — спросил я.

— Просто любопытно, учитывая характер этого дела.

— Нет. В основном мы со расследователем занимались мошенничеством с платежами среди офицеров здесь, в Даретане.

— Значит не вы расследовали то убийством в прошлом году? Когда пьяный охранник напал на парня на контрольно-пропускном пункте?

Я почувствовал, как что-то напряглось у меня на щеке.

— Должность расследователя Юдекса была создана здесь всего четыре месяца назад.

— О, я понимаю, сэр. Но вы не занимались расследованиями смертей со своим расследователем на предыдущем месте работы?

Мускул на моей щеке напрягся еще сильнее.

— Когда расследователь прибыла сюда, — сказал я, — я был выбран из числа других местных сублимов в качестве ее помощника. Так что... нет.

Отириос слегка сбился с шага:

— Итак... вы проработали у расследователя Юдекса всего четыре месяца, сэр?

— В чем смысл ваших вопросов, принцепс? — раздраженно спросил я.

Я снова заметил ухмылку, заигравшую в уголках рта Отириоса.

— Что ж, сэр, — сказал он. — Мне не очень нравится, что из всех смертельных случаев, которые могли бы стать для вас первым, им стал именно этот.

Он открыл дверь.

КОМНАТА ЗА НЕЙ оказалась спальней, такой же величественной, как и весь остальной дом, с широкой мягкой моховой кроватью в одном углу, оклеенной папоротниковой бумагой стеной и дверью, отделявшей, как я догадался, ванную комнату — хотя я никогда не видел ванную комнату в доме, я знал, что такие вещи существуют. В одном углу висел мей-фонарь, а в углу по диагонали от него — еще один кирпис. Рядом с ним стояли два сундука и кожаная сумка. Я догадался, что это вещи коммандера Бласа.

Но самой примечательной особенностью комнаты были деревья с густой листвой, растущие в центре, — потому что они росли изнутри человека.

Или, скорее, через человека.

Труп висел в центре спальни, пронзенный множеством тонких деревьев, но, как и сказал Отириос, поначалу было трудно опознать в нем тело. В зарослях виднелась часть туловища и часть левой ноги. Судя по тому, что я мог разглядеть, это был мужчина средних лет, одетый в фиолетовые цвета Императорского инженерного иялета. Правая рука была полностью потеряна, а правую ногу поглотил рой корней, торчащих из стволов маленьких деревьев и вгрызающихся в каменный пол комнаты.

Я уставился на корни. Мне показалось, что я различаю розоватый бугорок бедренной кости среди всех этих завитков.

Я посмотрел вниз. По полу растеклась огромная лужа крови, гладкая и отражающая, как черное стеклянное зеркало.

В животе у меня что-то сжалось, как будто угорь пытался выпрыгнуть наружу.

Я приказал себе сосредоточиться, дышать. Сохранять контроль и сдержанность. Теперь это было то, чем я зарабатывал на жизнь.

— Приближаться безопасно, сэр, — сказал Отириос чересчур бодро. — Мы осмотрели всю комнату. Не о чем волноваться.

Я подошел поближе, чтобы рассмотреть зелень. На самом деле это были не деревья, а какая-то длинная гибкая трава, немного похожая на побег-солому, полую древесную траву, из которой делали трубы и строительные леса. Заросли побегов, казалось, росли между плечом и шеей Бласа — я заметил намек на застрявшие в них позвонки и подавил очередной приступ тошноты.

Самым примечательным было лицо Бласа. Казалось, что побеги отрастили множество ветвей, когда они выходили из его туловища, и одна из них пробила череп Бласа насквозь, согнув его голову под ужасным углом; тем не менее, ветка каким-то образом охватила череп над верхней линией челюсти, поглотив его лицо, нос и уши. От черепа Бласа осталась только нижняя челюсть, отвисшая в безмолвном крике; а там, над ней, в лесу, виднелось полукольцо зубов и нёбо, погруженное в волнистую кору.

Я уставился на его подбородок. Легкая щетина стального цвета; едва заметный шрам на подбородке, оставшийся после какого-то несчастного случая или конфликта. Я прошел дальше и осмотрел остальное тело. Левая рука покрыта светло-каштановыми волосами, пальцы мозолистые и потрескавшиеся от многолетнего труда. Штанина на левой ноге была в темных пятнах от крови, ее было так много, что она скопилась в ботинке, наполнив его, как кувшин с алковином.

Я почувствовал, как капля упала мне на голову, и поднял глаза. Побеги пробились сквозь крышу дома, и утренний туман струйками проникал внутрь.

— Торчит примерно на десять спанов выше крыши дома, если вам интересно, сэр, — сказал Отириос. — Побег пробил четыре спана крыши, как будто это был рыбий жир. В общем, довольно большой нарост. Никогда не видел ничего подобного.

— Сколько времени это заняло? — хрипло спросил я.

— Меньше пяти минут, сэр, согласно показаниям слуг. Они подумали, что это землетрясение, так сильно трясся дом.

— У апотов есть что-нибудь, что может это сделать?

— Нет, сэр. В Апотекальном иялете есть все виды прививок и суффозий для контроля роста растений — например, тряская пшеница, которая созревает в течение четверти сезона, или плоды, которые вырастают в три-четыре раза больше их обычного размера. Но мы никогда не создавали ничего, из чего могли бы вырасти деревья за считанные минуты... или что могло бы вырасти изнутри человека, конечно.

— Есть ли у нас основания полагать, что это предназначалось для него?

— Недостаточные, сэр, — ответил Отириос. — Он инженер, много путешествует. Возможно, он случайно что-то проглотил во время своих путешествий или заразился. Пока точно сказать невозможно.

— Он навещал кого-нибудь еще в городе? Или встретиться с каким-либо другим зараженным чиновником или имперским сотрудником?

— Не похоже, сэр, — сказал Отириос. — Насколько мы знаем, он уехал из соседнего кантона и прибыл прямо сюда, ни с кем не встретившись.

— Были ли когда-нибудь зафиксированы случаи подобного заражения?

Презрительная складка на его губах.

— По всей империи распространяются инфекции, сэр. Суффозии, прививки и изменения становятся все более распространенными… Все они разные. Я должен проверить.

— Если это инфекция, то она должна распространяться, верно?

— Такова... природа инфекций, сэр? — спросил Отириос.

— Тогда как это случилось с этим человеком, и больше ни с кем и ни с чем?

— На данный момент трудно сказать, сэр. Сейчас мы проверяем передвижения Бласа. Он совершал поездку по внешним кантонам, включая морские стены, осматривая все строительные работы. Э-э... — Он заколебался. — ...В конце концов, скоро наступит сезон дождей.

Я кивнул с каменным лицом. Наступление сезона дождей нависало над отдаленными кантонами Империи так сильно, что игнорировать его было все равно что пытаться забыть о существовании солнца.

— Никто не заходил в комнату до прихода Бласа? — спросил я. — Или прикасался к чему-нибудь?

— Только слуги. У нас есть их показания, на которые мы можем положиться.

— И никаких признаков попытки проникновения?

— Никаких, сэр. Это место защищено лучше Императорского святилища. У вас должны быть реагент-ключи, чтобы просто приблизиться.

Я молча обдумал это, вспоминая количество окон и дверей в этом доме.

— Было бы замечательно, если бы вы смогли это объяснить, сэр, — сказал Отириос.

— Что? — спросил я.

— Отличное дело для карьеры. — Еще одна улыбка, на этот раз несколько жестокая. — Это то, чего вы хотите, верно, сэр? Продвижение по службе? Полагаю, этого хочет любой офицер.

— Чего я хочу, — сказал я, — так это выполнять свой долг.

— Ну, конечно, сэр.

Я на мгновение задержал на нем взгляд.

— Пожалуйста, дай мне минутку, принцепс, — сказал я. — Мне нужно запечатлеть в памяти комнату.

ОТИРИОС ОСТАВИЛ МЕНЯ стоять в одиночестве перед трупом, изуродованным деревом, и закрыл дверь. Я потянулся к своей сумке запечатлителя, висевшей на боку, и открыл ее. Внутри ряд за рядом стояли крошечные стеклянные флаконы, закрытые пробками, в каждом из которых было по несколько капель жидкости: в одних — бледно-оранжевой, в других — бледно-зеленой. Я достал один из них, вытащил пробку, поднес к носу и вдохнул.

Резкий запах щелока наполнил мои ноздри, и у меня заслезились глаза. Я понюхал его еще раз, чтобы убедиться, что аромат еще долго будет отдаваться в моей голове. Затем я закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

Я почувствовал щекотку или трепетание в уголках глаз, как будто мой череп был чашей с водой, полной стремительно носящихся рыбок. Затем я вызвал воспоминание.

Голос моей хозяйки, расследователя, прошептал мне на ухо: Когда прибудешь на место происшествия, Дин, внимательно осмотри комнату. Проверь все пути входа и выхода. Посмотри на все, к чему мог прикасаться покойник. Подумай о пропущенных местах, о забытых тайниках. Местах, которые слуги, возможно, и не подумают убирать.

Я открыл глаза, оглядел комнату и сосредоточился, хотя аромат щелока все еще витал у меня в голове. Я изучал стены, пол, то, как был расставлен каждый предмет мебели, линию каждой тени, изгиб каждого одеяла — и по мере того, как я сосредоточивал свое внимание, вид их всех запечатлевался в моей памяти.

Великая небесная Империя Ханум давным-давно довела до совершенства искусство формирования жизни, корней и ветвей, плоти и костей. И точно так же, как гриб кирпис в углу был переделан, чтобы производить прохладный и чистый воздух, так и я, императорский запечатлитель, был переделан, чтобы помнить все, что пережил, всегда и навечно.

Я смотрел и смотрел, время от времени нюхая флакон, который держал в руке. Запечатлители помнили все, но потом быстро вспомнить эти воспоминания — совсем другое дело. Аромат использовался в качестве подсказки: как и у обычных людей, у запечатлителей с ароматом ассоциировались воспоминания; поэтому позже, когда я отчитывался перед хозяйкой, я откупоривал этот же флакон, наполнял свой мозг теми же парами и использовал их аромат как способ вспомнить все, что я испытал. Вот почему некоторые называли запечатлителей «нюхачами стекла».

Закончив с комнатой, я шагнул вперед и, прищурившись, оглядел скопление побегов, обходя их по кругу. Затем я заметил, что один побег зацвел: одинокий, хрупкий белый цветок, но тем не менее это был цветок.

Я подошел ближе, не забывая о крови на полу, и изучил цветок. У него был тошнотворный аромат, как от худшего алковина. Внутренние лепестки ярко-фиолетовые с желтыми крапинками, тычинки темные и скрученные. На самом деле, это был уродливый маленький цветок.

Затем я достал все вещи Бласа, одну за другой, и разложил их перед собой. Мешочек с талинтовыми монетами; небольшой нож; комплект рубашек, безрукавок, леггинсов и пояс; длинный меч имперского образца и ножны в комплекте с богато украшенной гардой для офицеров; легкая кольчужная рубашка, вероятно, для экстренных случаев, поскольку настоящие боевые доспехи было бы трудно так небрежно возить с собой; и, наконец, небольшая баночка с маслом.

Я понюхал его. Оно прекрасно пахло, даже в этом зловонном месте. Специи, апельсиновый лист, вино с пряностями, может быть, ладан. У меня затрепетали глаза, когда я искал в памяти подходящий запах — и вот я нашел что-то похожее.

Чуть больше года назад Леони, мой друг, помахал у меня перед носом маленькой баночкой и сказал: Лечебные масла. Для массажа и прочего. Недешево!

И все же эта баночка пахла гораздо лучше. Я повертел ее в руках. Затем я положил ее рядом с кольчужной рубашкой — и тут заметил кое-что, что упустил из виду: маленькую книжку.

У меня упало сердце. Я вытащил тонкий томик и пролистал страницы. Страницы были исписаны мелким почерком, который большинство людей едва разобрало бы, но, для моих глаз, буквы плясали и дрожали, и я знал, что мне будет очень трудно их прочитать.

Я оглянулся через плечо на закрытую дверь. Я услышал, как Отириос что-то говорит в коридоре. Поморщившись, я сунул книгу в карман. Удаление улики с места преступления было серьезным нарушением правил поведения, но у меня был собственный подход к чтению. Я просто не смог бы сделать это здесь.

Позже, сказал я себе. И потом мы вернем это на место.

Затем я заглянул в ванную. Это была крошечная комнатка с окном, расположенным над ванной из каменного дерева. Окно показалось мне слишком маленьким, чтобы в него можно было пролезть, но я решил, что позже осмотрю траву внизу на предмет каких-либо отпечатков.

Я посмотрел на зеркало из полированной бронзы, висевшее на стене в ванной, постучал по нему и убедился, что оно прочно прикреплено к стене. Я осмотрел трубы из побег-соломы, затем отступил назад и уставился на стену и потолок, спрашивая себя, как они доставляют горячую воду из дальнего бойлера, чтобы наполнить ванну из каменного дерева. Чудеса нашего времени, предположил я.

Затем я оглянулся и еще раз убедился в этом. На стенах из папоротниковой бумаги цвела плесень, в основном сверху — маленькие черные пятна тут и там.

Я никогда раньше не видел, чтобы на стенах из папоротниковой бумаги появлялась плесень. Особенно я не ожидал увидеть их на этих стенах, таких чистых, белых и обработанных. Люди использовали папоротниковую бумагу по всему Внешнему периметру Империи, отчасти из-за ее устойчивости к плесени и грибку, а также потому, что, когда земля сотрясается и стены рушатся, лучше было делать их из папоротниковой бумаги, чем из камня.

Я изучил плесень и еще раз понюхал флакон со щелоком, чтобы убедиться, что это зрелище легко запомнить. Затем я снова посмотрел на тело, на этого получеловека, застывшего в мучительном крике. Капля воды упала из отверстия в потолке и попала на край его ботинка, из-за чего по коже ботинка потекла крошечная струйка крови. Озеро запекшейся крови на деревянном полу расширилось на толику малого спана.

У меня скрутило живот. Я встал и посмотрел в зеркало из полированной бронзы. Затем я застыл, глядя на лицо, смотревшее на меня из зеркала.

Лицо очень молодого человека с густой копной черных волос, темными, встревоженными глазами и слегка серой кожей, человека, перенесшего значительные изменения и суффозии. Я изучил изящный подбородок и длинный нос. Симпатичные черты лица — не мужественные, не грубоватые, не красивые, но симпатичные, которые так неловко смотрелись на таком крупном человеке.

Это не лицо помощника расследователя Юдекса. Совсем не того, кто должен был бы здесь находиться. В лучшем случае, лицо мальчика, играющего в переодевания, подражающего офицерам, которыми он никогда не надеялся командовать.

И что бы случилось с этим молодым человеком, если бы кто-нибудь узнал, как он на самом деле получил эту должность?

Мой желудок скрутился, завертелся, пустился в пляс. Я бросился к окну ванной, открыл его и почти вывалился наружу; на траву внизу брызнула струя рвоты.

— Гребаный ад! — произнес чей-то голос.

Задыхаясь, я посмотрел вниз. Из сада на меня уставились два офицера-апота с потрясенными лицами.

— Ааа... — сказал один.

— Дерьмо, — сплюнул я, отшатнулся обратно и закрыл за собой окно.

НОСОВОГО ПЛАТКА У меня не было, и я вытер рот подкладкой пальто. Я понюхал и сглотнул три, четыре, пять раз, пытаясь втянуть прогорклый вкус и аромат обратно в себя, запихнуть его назад. Затем я осторожно обошел лужу крови, подошел к двери спальни и открыл ее, чтобы уйти, но затем остановился.

Из коридора донесся голос Отириоса, который разговаривал с другим охранником-апотом.

— ...чопорный маленький зануда, едва достигший половой зрелости, — говорил он. — Кажется, я слышал о нем от других сублимов. Считается самым тупым из всех, сто раз чуть не провалился. Я удивлен, что он работает для расследов...

Я быстро шагнул вперед. «Принцепс», — сказал я.

Отириос вытянулся по стойке смирно, когда я завернул за угол:

— Д... да, сэр?

— Я собираюсь осмотреть дом и территорию, прежде чем буду разговаривать со свидетелями, — сказал я. — Пока я буду это делать, пожалуйста, разместите свидетелей в разных комнатах и понаблюдайте за ними, чтобы убедиться, что они не разговаривают между собой. Я бы также хотел, чтобы другие ваши охранники проследили за тем, чтобы все выходы были перекрыты — на случай, если где-то окажется неучтенный реагент-ключ и кто-то попытается проскользнуть внутрь или выйти.

Отириос побледнел, явно недовольный тем, что ему придется так долго руководить таким количеством людей. Он открыл рот, чтобы возразить, но затем неохотно закрыл его.

— И принцепс... — Я посмотрел на него и улыбнулся. — Я действительно ценю всю вашу поддержку.

Я все еще улыбался, когда уходил. Я никогда раньше не отдавал такого приказа, но сейчас я наслаждался. И хотя я не мог по-настоящему сделать выговор Отириосу — он был частью другого иялета, другой имперской администрации, — я мог поручить ему дерьмовую работу и оставить его там надолго.

Я обошел весь особняк, время от времени нюхая свой флакон, изучая каждый коридор, каждую комнату, каждую эмблему клана Хаза, которая висела на каждой двери — перо между деревьями.

Казалось, Хаза могли позволить себе гриб кирпис для каждой большой комнаты, но тот, что висел в западном конце, рядом с кухней, был сморщенным и умирал. Любопытно. Я взял это на заметку, затем продолжил движение, проверяя все окна и двери — в основном, как я заметил, они были из папоротниковой бумаги. Все они были белого цвета, и каждая из них, вероятно, стоила больше, чем моя месячная зарплата.

Я прошел через кухню и заметил что-то под плитой: крошечное пятнышко крови. Я дотронулся до него пальцем. Все еще влажное, все еще темное. Конечно, могло быть много причин, по которым кровь оказалась на кухне, но я запечатлел это в своей памяти. Затем я вышел на улицу.

Сады были очень красивыми и тщательно продуманными: ухоженные ручьи пересекали территорию, а в живописных местах над ними были перекинуты маленькие мостики. Зрелище из детской сказки о духах, возможно; но я не нашел ничего интересного, пока бродил по тропинкам, время от времени кивая апотам, которые все еще искали заразу.

Я подошел к тому месту, где меня вырвало из окна, и осмотрел траву в поисках каких-либо вмятин или следов лестницы или чего-то подобного. Там тоже ничего не было.

Последним, на что стоило обратить внимание, была хижина садовника. Это было необычное место, стены из тонкой папоротниковой бумаги, полки, уставленные крошечными растениями, за которыми, очевидно, ухаживал садовник. Ряды веселеньких цветочков, одни свежие, другие увядшие. Там также была глиняная печь, довольно большая. Я заглянул внутрь и заметил золу на дне, затем потрогал кирпич и обнаружил, что он все еще слегка теплый, как будто угли тлели всю ночь.

Я еще раз обошел территорию, чтобы убедиться, что увидел все, что можно было увидеть. Затем я огляделся, убедился, что я один, и достал из кармана книгу коммандера.

Я открыл ее, прищурился, вглядываясь в дрожащие, танцующие слова на странице, и начал читать вслух.

— С-Сегмент с-стены... 3С, — пробормотал я. — Д-Дата п-проверки — четвертое эгина... две тонны песка, две тонны суглинка...

Я читал дальше и дальше, запинаясь, разбирая мелкий шрифт, и прислушивалась к своему голосу. У меня большие проблемы с чтением и запоминанием текста, но, если я читаю его вслух и прислушиваюсь к собственным словам, я могу их запомнить, как и все остальное, что слышал.

Я прочитал все это вслух так быстро, как только смог. В основном это были записи о передвижениях командора во время его инспекций, с записями типа: пров. мосты Пайтасиз на севере кантона Тала — с 6-го по 8-е числа эгина — все проходят, и так далее. По-видимому, он был очень занят чуть более четырех недель назад, в течение месяца эгин. Я понятия не имел, уместно ли что-то из этого или нет, но, как запечатлитель, я должен был запечатлеть все в своей памяти.

Я закончил запечатлять книгу и пересек множество мостов, чтобы вернуться в дом. До этого я не опрашивал ни одного свидетеля смерти, особенно из персонала дома, принадлежащего семье джентри. Я задумался, с чего начать.

Я заметил свое отражение в воде внизу, покрытое пятнами и рябью, и остановился. «Давай не будем все портить, ладно?» — сказал я своему мокрому лицу.

Я перешел последний мостик и вошел в дом.

СНАЧАЛА Я ОПРОСИЛ служанок, поскольку у них был доступ в комнаты Бласа. Я начал с девушки, которая так истерично рыдала — миниатюрная, с узкими плечами и крошечными запястьями. Достаточно маленькая, чтобы удивиться, как она умудрялась пройти по коридору со всей этой посудой. По ее словам, именно она ответила Бласу, когда он начал звать на помощь в восемь часов, как раз перед завтраком.

— Он звал на помощь? — спросил я.

Она кивнула. Слеза скатилась по ее щеке и опасно застряла в ямке над ноздрей:

— Он сказал, что у него... болит грудь. Сказал, что ему трудно дышать. Он собирался спуститься к завтраку, но остановился и вернулся в свою комнату. Я подошла к нему, попыталась уложить его, прежде чем... прежде чем он...

Она опустила голову; сдерживаемая слеза скатилась по ее губам; затем она снова завыла.

— Извините, — всхлипнула она, пытаясь взять себя в руки. — С-следовало б-бы с-спросить... Не ж-желает ли с-сэр выпить ч-чаю?

— Ааа...Нет, спасибо, — сказал я.

По какой-то причине это заставило ее разрыдаться еще сильнее. Я подождал, пока она перестанет. Когда она этого не сделала, я ее отпустил.

Я перешел к следующей, более старшей служанке по имени Эфинас. Она медленно села, ее движения были осторожными, контролируемыми. Движения того, кто привык к тому, что за ним наблюдают. Она подтвердила рассказ первой служанки: Блас пришел поздно вечером, принял ванну, лег спать; и все казалось совершенно нормальным, пока утром он не начал звать на помощь. Она не была у него, поэтому больше ничего не знала, но она оживилась, когда я спросила, останавливался ли Блас здесь раньше.

— Да, — ответила она. — Мои хозяева часто разрешали ему оставаться здесь. Он с ними близок.

— Чем это пребывание отличалось от других? — спросил я. — Или было ли вообще что-то по-другому?

Нерешительность. «Да, было», — сказала она.

— И что?

Еще одно колебание.

— На этот раз он оставил нас в покое, — тихо сказала она. — Наверное, потому, что у него не было возможности попытаться.

Я кашлянул, понюхал свой флакон и понадеялся, что она не увидит, как я покраснел. «Расскажите мне об этом подробнее, пожалуйста», — попросил я.

Она так и сделала. Судя по всему, Блас был настоящим ублюдком, он лапал служанок, как только оставался с ними наедине. Она сказала, что не уверена, отвечала ли на его ухаживания какая-либо из других девушек, но она так не думает, хотя он приставал ко всем ним.

— С какой целью он сюда приехал? — спросил я.

Она опустила глаза. «Он был другом семьи Хаза», — сказала она.

— Другом? Это единственная причина, по которой он остановился здесь?

— Да.

— Разве это не странно, что кто-то останавливается в чужом доме, когда его друга здесь нет?

Это вызвало презрительный взгляд. Ее взгляд задержался на моих дешевых ботинках и плохо сидящем пальто:

— Это не редкость среди джентри.

Похоже, даже служанки считали себя более опытными, чем я. Но, возможно, они были правы.

Я расспрашивал ее о многом, но с каждым вопросом она давала мне все меньше и меньше информации, все больше уходя в себя. Я взяла это на заметку и перешел к следующей.

Я расспросил следующих девушек об ухаживаниях Бласа. Хотя они подтвердили эту историю, все они утверждали, что у них никогда не было отношений с Бласом, кроме этих неприятных моментов, и никому из них больше нечего было сказать.

— Я ничего не слышала и не видела перед тем, как он умер, — решительно заявила последняя девушка. Она была смелее, громче и злее остальных. Возможно, она не была готова спокойно терпеть подневольный труд. — Всю ночь. Я знаю это.

— Вы уверены? — спросил я.

— Да, — ответила она. — Потому что я почти не спала перед приходом гостя.

— Почему?

— Потому что мне было жарко. Очень жарко.

Я подумал об этом:

— Вы спите рядом с кухней?

— Да. Почему?

— Потому что там гибнет гриб кирпис. Может быть, поэтому вам было так жарко?

Она казалась удивленной:

— Еще один умирает?

— Они умирали раньше?

— Они очень чувствительны к влаге. Если ее будет слишком много, они сморщатся и погибнут.

— Какого рода влаге? — спросил я.

— Любой. Дождь. Сырость. Оставь поблизости открытое окно или дверь — особенно сейчас, когда начинается сезон дождей, — и они сразу же заболеют. Они чертовски чувствительны.

Я откинулся на спинку стула и сосредоточился. В уголках моих глаз что-то затрепетало, и я вызвал в памяти свои воспоминания об обыске дома, каждый образ каждой комнаты четко всплывал в моей голове, как муха, подвешенная в капле меда. Насколько я видел, ни одна дверь или окно не были открыты. Так как же могли погибнуть кирписы?

— Вы или кто-нибудь еще в доме случайно не закрывали открытую дверь или окно после смерти Бласа? — спросил я.

Она уставилась на меня.

— После того, что мы увидели, сэр, — сказала она, — мы едва могли стоять, не говоря уже о том, чтобы выполнять свою работу.

Я воспринял это как да, они не закрыли ни дверей, ни окон, и перешел к следующему в списке.

Поскольку у меня закончились служанки, я набросился на кухарку, расспросив ее о крови на кухне. На нее это не произвело никакого впечатления.

— Почему вы думаете, что на кухне может быть кровь? — спросила она.

— Вы порезались? — спросил я.

— Нет. Конечно, нет. Я слишком стара и слишком хороша. Если вы нашли кровь, то, я уверена, она от личрыбы, которую я приготовила Бласу на завтрак, хотя он так и не попробовал ее.

— Личрыбы? — спросил я и скривился. — На завтрак?

— Это то, что он любит, — спросила она. — Ее трудно достать там, где он работает, слишком близко к стенам. — Она наклонилась ближе. — Если хотите знать мое мнение, он что-то подцепил там, у морских стен. Какой-то паразит или что-то в этом роде. Я имею в виду… подумайте о том, что стены не пропускают. Одному Святилищу известно, какие странные штуки волны приносят с собой!

— Они не проникают внутрь, мэм, — сказал я. — В этом-то и суть морских стен.

— Но в них много лет назад был пролом, — сказала она, радуясь возможности обсудить такие нелепости. — Одна из них проникла внутрь и разрушила город к югу отсюда, прежде чем Легион ее убил. Сейчас там цветут деревья, хотя раньше они никогда не цвели. Раньше на этих деревьях не было цветов.

— Если бы мы могли вернуться к обстоятельствам прошлой ночи, мэм...

— Обстоятельствам! — усмехнулась она. — Мужчина подхватил инфекцию. Все очень просто.

Я нажал на нее сильнее, но у нее больше не было интересных сведений, и я ее отпустил.

СЛЕДУЮЩИМ БЫЛ САДОВНИК. Его звали Уксос, и он, по-видимому, был не просто садовником, но выполнял случайную работу по дому, ремонтируя стены или оклеивая двери папоротниковой бумагой. Очень робкий человек, возможно, слишком старый, чтобы быть садовником. Казалось, он пришел в ужас при мысли о том, чтобы попытаться исправить ущерб, который деревья нанесли дому.

— Я даже не знаю, что это за дерево, — сказал он. — Я никогда в жизни его не видел.

— Знаете, у него был цветок, — сказал я. — Маленький, беленький. — Я описал его — внутренние лепестки фиолетовые и желтые, сладкий и приторный аромат. Он только покачал головой.

— Нет, нет и нет, — сказал он. — Я не знаю этого цветка. Я не знаю этого дерева. Не знаю.

Я спросил его о грибах кирпис, и он сказал то же самое, что и служанка: слишком много воды убивает их. Но как погибла эта особь, он не знал.

— Вероятно, кто-то налил в него слишком много воды, — сказал он. — Облил его. Это дорого, но такое случается. За ними очень трудно ухаживать. Это сложный процесс, связанный с охлаждением воздуха. У них в корнях образуются черные плоды, которые нужно вычищать...

Наконец я спросил его о печи и золе от очага в хижине.

— Я использую огонь для чистки своих инструментов, — сказал Уксос. — Некоторые растения очень нежные. Нельзя переносить грибок с одного растения на другое. Поэтому я кладу инструменты в огонь, чтобы почистить.

— Разве для этого у них нет моющих средств? — спросил я. — Мыло и тому подобное для ваших инструментов?

— Они дорогие. Огонь дешевле.

— Хаза не похожи на людей, которые сильно заботятся о цене.

— Еще как заботятся, — сказал он, — если люди обходятся им дорого. Тогда люди уходят. Я очень стараюсь обходиться недорого. Я не хочу уходить.

В его глазах мелькнула тревога. Я догадывался, что он слишком стар, чтобы быть садовником, и он это знал. Я настаивал на большем, но ему больше нечего было дать, и я его отпустил.

ПОСЛЕДНЕЙ БЫЛА ЭКОНОМКА — мадам Геннадиос, очевидно, хозяйка всего заведения, когда самих Хаза не было дома. Пожилая женщина с морщинистым, сильно накрашенным лицом. На ней было ярко-зеленое одеяние очень дорогого покроя, из мягкого и мерцающего шелка сази, из внутренних колец Империи. Войдя, она остановилась, окинула меня холодным проницательным взглядом, затем села в безупречной позе — колени сведены под углом, руки на коленях, плечи подняты и напряжены — и решительно уставилась в угол.

— Что-то не так, мэм? — спросил я.

— Мальчик, — сказала она. Ее слова были сухими и натянутыми, как тетива лука. — Они прислали мальчика.

— Прошу прощения?

Она снова изучала меня краем глаза:

— Вот кто запер нас в нашем доме, в доме моих хозяев, и не позволяет нам убрать этот проклятый труп — большой мальчик-переросток.

Прошло долгое, леденящее душу мгновение.

— В вашем доме кое-кто умер, мэм, — сказал я. — Возможно заражение. Что-то, что могло убить и вас всех тоже. Вы не хотите, чтобы мы занимались расследованием?

— Тогда где расследователь?

— Расследователь не сможет присутствовать, — сказал я. — Я здесь, чтобы осмотреть место происшествия и доложить ей.

Ее пристальный взгляд задержался на мне. Я вспомнил угря, наблюдающего за рыбой, мелькающей перед его пещерой.

— Задавайте мне свои вопросы, — сказала она. — У меня много работы, нужно подлатать чертов потолок. Вперед.

Я подышал из своего флакона, а затем спросил ее о характере пребывания Бласа. Она пожала плечами, что, возможно, было самым легким и неискренним пожатием, которое я когда-либо видел.

— Он друг семьи Хаза.

— Одна из ваших служанок сказала то же самое, — сказал я.

— Потому что это правда.

— В точности то же самое.

— Потому что это правда.

— Ваши хозяева часто позволяют своим друзьям оставаться в своих домах?

— У моих хозяев много домов и много друзей. Иногда их друзья приезжают погостить к нам.

— И никто из клана Хаза не собирался присоединиться к нему?

— Мои хозяева, — сказала она, — предпочитают более цивилизованное окружение, чем этот кантон.

Я продолжил, спросив ее о том, где хранятся реагент-ключи для персонала.

— Все реагент-ключи запираются на ночь, — сказала она. — Только у меня и Уксоса есть постоянный доступ к ним в течение вечера, на случай чрезвычайных ситуаций.

Я спросил о замене ключей, о том, как их скопировать, и так далее, но она отмахнулась. Эта идея показалась ей невозможной.

— А как насчет изменений? — спросил я. — Применялись ли к вашим сотрудникам какие-либо имперские прививки?

— Конечно, — сказала она. — Для иммунитета и борьбы с паразитами. В конце концов, мы находимся на окраине Империи.

— Ничего более продвинутого?

Она покачала головой. Я почувствовал жар под воротником своего пальто. Мне не понравилось, что она мало двигалась, сидела прямо, как шомпол, и поворачивала голову только для того, чтобы посмотреть на меня краем глаза, как проклятая птица.

— Не могли бы вы, по крайней мере, рассказать мне о характере отношений коммандера с Хаза? — спросил я.

Испепеляющий взгляд:

— Они были друзьями.

— Как давно они дружат?

— Я не знаю, с кем дружат все мои хозяева, да и не мне это знать.

— У них много друзей в Даретане?

— Да. Причем, во многих иялетах. — Ее глаза сверкнули, когда она посмотрела на меня. — И некоторые из них выше тебя.

Я вежливо улыбнулся ей, но угроза казалась вполне реальной. Я попросил ее продолжить, но она ничего мне не сказала. Я отпустил ее.

НАКОНЕЦ ВСЕ было сделано: допрошены все свидетели, опрошен весь персонал, установлено время отбытия и прибытия. Единственным человеком, прибывшим за прошедший день, был коммандер Тактаса Блас, который прибыл в резиденцию сразу после одиннадцати вечера двадцать девятого числа месяца скаласи. Он немедленно принял ванну и лег спать, проснулся тридцатого числа, а затем сделал паузу прямо перед завтраком, чтобы умереть самым ужасным образом, какой только можно вообразить. Хотя мне казалось, что я неплохо справился с этим — возможно, за исключением моего разговора с экономкой, — я не мог понять, что произошло: была ли смерть Бласа убийством или хотя бы подозрительной.

В конце концов, заражения все-таки происходят. Особенно для тех, кто работает на морских стенах.

По пути к выходу я заглянул в спальню. Чтобы еще раз взглянуть на труп, да, но также и вернуть книгу Бласа в его вещи. Было странно засовывать его дневник обратно в сумку, когда его застывший крик висел у меня над плечом. Несмотря на все увечья, выражение боли на его лице оставалось поразительным, как будто он все еще чувствовал, как все эти побеги пронизывают его плоть.

Я вышел, поблагодарил Отириоса, и он повел меня через территорию обратно к воротам для прислуги.

— Сэр, мы можем забрать труп для изучения? — спросил он.

— Думаю, да, но, пожалуйста, оставьте всех свидетелей здесь, — сказал я. — Я доложу расследователю, и она, вероятно, захочет вызвать кого-нибудь из свидетелей, чтобы допросить его лично.

— Это было хорошо сделано, сэр, — сказал он.

— Что?

— Отличная работа. Если можно так выразиться. Все прошло хорошо. — Он одарил меня улыбкой, сияющей, как у старшего брата. Я видел такие улыбки только за четвертой порцией алковина. — Хотя в следующий раз, сэр, возможно, вам захочется быть более дружелюбным. Я встречал гробовщиков более радушных, чем вы.

Я остановился и посмотрел на него. Затем повернулся и продолжил свой путь по живописным садовым дорожкам к выходу из ворот, оплетенных лозами.

— Но я также спрашиваю себя, сэр... — спросил Отириос, когда мы проходили через лозы.

— Да, принцепс? — сказал я. — Что бы вы могли посоветовать на этот раз?

— Может быть, было бы проще, если бы пришла сама расследователь?

Я снова остановился и злобно посмотрел на него.

— Нет, — сказал я. — Я могу сказать с абсолютной честностью, принцепс, что нет, это было бы не легче. — Я вернулся на дорогу, пробормотав: — Тебе придется поверить мне.