Идейный человек, Робеспьер был в то же время государственным деятелем, за чьими кажущимися колебаниями скрывался прагматизм. В обстановке вторжения, гражданской войны и яростной борьбы политических группировок он старается не сходить с курса, изобретая «крайний центр» политики, чтобы благодаря ему избежать схлопывания Республики и нации^{191}. Для достижения этой цели он располагает готовым к употреблению идеологическим инструментарием: Общественным Спасением, оправдывающим чрезвычайную политику во имя общественного блага и высших государственных интересов. Этот режим отличается от государственного интереса, практикуемого монархами Нового времени: «Теория революционной власти так же нова, как приведшая к ней революция. Не надо искать ее в книгах политических писателей, не предвидевших этой революции, как и в законах тиранов, которые, радостно злоупотребляя своим могуществом, мало заботятся о его законности» (речь 25 нивоза II года – 25 декабря 1793). Революционная власть порождена самими событиями: это прагматический ответ на потрясения, через которые должна проходить Республика с самого рождения, оправдывающий временное принесение в жертву индивидуальных прав не ради высших государственных интересов, как сделала Екатерина Медичи в Варфоломеевскую ночь, позволив перебить протестантов, а ради нации, являющейся впредь источником суверенитета. Террор по Робеспьеру – это не применение заранее созданной идеологии, а ответ на обстоятельства: «Я верю в фатальные обстоятельства революции, не имеющие ничего общего с преступным замыслом» (речь в Конвенте 8 термидора II года – 26 июля 1794). 5 нивоза II года (25 декабря 1793 года) Робеспьер объясняет, почему революционной власти ни в коем случае нельзя служить персональным и общинным интересам – она должна отвечать на общественный интерес: «Чем страшнее она для злодейства, тем благоприятнее для добра. Чем большей суровости требуют от нее обстоятельства, тем больше она должна воздерживаться от мер, вредящих в конечном счете свободе и идущих наперекор частным интересам, не принося никакой пользы обществу».

Непоследовательность и метания Робеспьера, поддерживающего то эбертистов, то дантонистов, объясняются проще: желая объединить французов и обеспечить выживание молодого республиканского государства, Робеспьер противостоит одновременно тем, кого называет «ультра», обвиняемым в разжигании цикла насилия, и «недо-», всегда подозреваемым в вялой уступчивости перед лицом контрреволюционной опасности. 5 нивоза II года (25 декабря 1793) Робеспьер резюмирует центристскую позицию революционного правительства при помощи ставшей знаменитой формулы: «Оно должно пройти между двумя соблазнами, слабости и безрассудства, модерантизма и избыточности; модерантизм соотносится с умеренностью так же, как бессилие с целомудрием, а избыточность так же похожа на энергию, как лицемерие на здоровье». Своей прямолинейностью и твердостью Робеспьер отличается от предполагаемой нерешительности Болота и от зыбучих песков связанной с Барером «третьей партии»: приверженный принципам естественного права, народному суверенитету и проекту республиканского равенства, Робеспьер обороняет позицию центра в сердце Республики, придающую ему абсолютную, необратимую силу истины, которую призвана выражать.

«Нет, мы не были чрезмерно суровы; свидетель тому дышащая Республика». Слова эти, произнесенные 8 термидора (26 июля 1794), прекрасно резюмируют неотступность Робеспьера как основателя революционного правительства. Но Робеспьер хотел не только спасения Республики. Его главным стремлением было создать ее вопреки злоупотреблениям Старого порядка и подвести под деятельность правительства опору – справедливость и добродетель.