«Слово “диктатура” оказывает магическое действие: оно иссушает свободу, обесценивает власть, разрушает Республику, разъедает все революционные институты, изображаемые делом одного человека; оно позорит правосудие, тоже изображаемое делом одного человека. ‹…› Как ужасно используют одно слово из римского права враги Республики!» (речь 8 термидора II года – 26 июля 1794). Доверенную впервые диктатору Ларцию в 501 году до н. э., спасительную для Республики в период серьезного кризиса диктатуру призывал еще с 1790 года Марат:

«Когда разложение проникло во все отделы администрации, единственным способом вернуть порядок остается назначение на короткое время верховного диктатора, вооружение его силой общества и передача ему права карать виновных…»^{187}

Для Робеспьера этот час пробил в сентябре 1793 года. Юную Республику, атакуемую со всех сторон, приходится защищать чрезвычайными способами. В переходный период конституционное правительство отходит в сторону, и власть сосредотачивается в руках Национального конвента, наделенного особыми полномочиями, освобожденными от законных ограничений. Разделение властей отменяется, но «абсолютной властью» не обладает ни один орган: закон выражает общую волю и диктует действия народных избранников, единственных временных обладателей власти^{188}. Уверенный, что образование Республики неминуемо проходит через этап отмены свобод, Робеспьер тем не менее не перестанет бороться с теми слева от него, кто зимой 1793 года требует введения постоянной диктатуры. 1 августа он уже выступил против Дантона, предлагавшего преобразовать Комитет общественного спасения во временное правительство. По закону 14 фримера II года (4 декабря 1793) Собрание становится «единственным центром правительственных действий». Для Робеспьера этот центр должен оставаться революционным, то есть переходным, и преследовать цели Общественного Спасения, то есть не действовать в личных целях своего руководства, а служить общей пользе. Отвергая личную диктатуру трибуна, предлагавшуюся одно время Маратом, Робеспьер осуждает также и диктатуру самого народа: «Демократия – это не государство, где народ, постоянно собираясь вместе, сам решает все общественные дела…»^{189} Для Робеспьера закон – не что иное, как прямое выражение народной воли. Теневая власть и промежуточные институты воспринимаются больше как преграды для осуществления общей воли, чем как гарантии от злоупотреблений и разложения. Место воображаемого слияния народа и его законодателей, Национальный конвент видится ему местом сбора и борьбы с фракциями (речь в Якобинском клубе 19 нивоза II года – 8 января 1794)^{190}.

Как обосновывает Робеспьер создание такого революционного правительства? Контекстом иностранного вторжения и гражданской войны, заставляющим, по его мнению, сосредоточить власть для защиты Республики от внешних и внутренних врагов и для решительного проведения глубокого преобразования общества: «…чтобы основать и укрепить среди нас демократию, чтобы достичь мирного царствования конституционных законов, надо завершить войну свободы с тиранией и успешно преодолеть бури революции: такова цель революционной системы, которую вы узаконили» (речь 18 плювиоза II года – 5 февраля 1794). Это и есть робеспьеризм: сложное сочетание политики государственных интересов и соблюдения естественных прав, добродетели и справедливости.