10 января 1794 года в ответ на обвинение во всесилии Робеспьер иронизирует насчет «1/12 доли влияния», которой обладает в Комитете. Аргумент, конечно, риторический и политиканский. Аура Робеспьера гораздо могущественнее, чем у его коллег. Это один из редких политиков, обладающий широкой популярностью вне своей выборной должности: в 1792 году, уже не будучи депутатом, он (наряду с Маратом) становится самым противоречивым человеком своей эпохи. Чем меньше он показывается на людях, тем чаще его имя и лицо появляются в газетах и карикатурах. И все же его влияние опирается не только на его публичный имидж. Робеспьер годами терпеливо плел прочную общенациональную сеть внутри Якобинского клуба, регулярно бывая в его парижской штаб-квартире. Кроме того, за много лет он утвердил себя как одного из самых многословных и красноречивых ораторов в политической жизни. Его многочисленные речи, произносимые каждое утро, часто влияют на депутатов и систематически освещаются в газетах, вызывая восхищение у его коллег-монтаньяров. 27 июля 1793 года он становится их вожаком, войдя в «Великий Комитет» и присоединившись, если следовать преувеличению Роберта Палмера, к «правящей дюжине», от которой после ареста 29 декабря Эро де Сешеля останется 11 человек^{183}.

Робеспьер – один из всемогущих Одиннадцати или их естественный предводитель? Педантично участвуя в ежедневных заседаниях Комитета, он становится одним из его главных докладчиков и вдохновителем многих главных решений. Вместе с Кутоном, Сен-Жюстом и Бийо-Варенном он принадлежит к «политикам», «универсалам», предоставляющим «экспертам» решение специальных, технических задач. При этом Робеспьер далеко не всесилен в этом Комитете, не имеющем главы и раздираемом схватками за влияние. Он может рассчитывать на поддержку Сен-Жюста, Кутона, Приёра из Марны и Жанбона Сент-Андре, но сталкивается с сопротивлением Барера, который 14 августа усиливается за счет поддержки своих друзей, Лазара Карно и Приёра из Кот-д’Ора. Через три недели Робеспьер добивается избрания в Комитет двоих своих сторонников, Бийо-Варенна и Колло д’Эрбуа. Несмотря на свою репутацию неподкупности, Робеспьер далеко не наивен и знает, что политический выбор – это еще и плод соотношения сил. Поэтому он следит за тем, чтобы идейно близкие ему люди участвовали в работе новых республиканских институтов: Клод Пайян – в главном совете Парижской коммуны, Эрман и Флёрио – в Революционном трибунале.

В действительности центральная фигура Комитета – это Бертран Барер, единственный, кто физически присутствует на всех его заседаниях на протяжении полутора лет. Он может рассчитывать на поддержку «третьей партии» – депутатов, стремящихся проникнуть в центр политической жизни. Критикуемый и постоянно тонущий в потоке требований, особенно экономических, со стороны санкюлотов, сталкивающийся с противодействием в Комитете, Робеспьер больше не располагает большинством в Конвенте, который легко качнется против него в июле 1794 года и утвердит постановление о его аресте в результате нехитрого переворота, устроенного его соперниками. «Они называют меня тираном. Если бы я им был, то они ползали бы у моих ног» (речь 26 июля 1794 года – 8 термидора II года): будь Робеспьер сверхсильным диктатором, каким его так часто рисуют, то разве пал бы он так легко, не прибегнув ни к оружию, ни к насилию?^{184}

Как объяснить эту нарастающую изоляцию? Отстаивая приоритет Собрания над народным движением, борясь всю зиму 1793 года с эбертистами, бичуя искоренение христианства и ничего не зная о происходящем «на местах», Робеспьер неуклонно теряет поддержку парижских санкюлотов. Живя целый год только между домом Дюпле, Конвентом и Комитетом общественного спасения и никогда не посещая департаменты, Робеспьер полностью отрывается от народа, выдавая себя при этом за его слугу. «Я бывала у Робеспьера только для того, чтобы посмотреть, из чего сделан тиран», – скажет юная Сесиль Рено, задумавшая план покушения на него 22 мая 1794 года. Выразительное признание: если Неподкупный стал, подобно королю до него, тираном, достойным смерти, то эта массовая галлюцинация вызвана навязчивой невидимостью того, о ком все говорят, но кто прячется от взглядов. Если Робеспьер никогда не был диктатором-одиночкой, то он все же точно был одним из архитекторов чрезвычайной Республики, основанной осенью 1793 года.