Вопреки стереотипам Робеспьер долго колеблется, прежде чем взвалить на себя ответственность в правительстве. Отчасти это стратегический расчет: с конца лета 1792 года он не хочет подставляться под обвинения, которые начинают предъявлять против него жирондисты. Поэтому он довольствуется теневой ролью народного часового. Робеспьер обосновывает этот выбор политическими и моральными причинами. Его мало привлекает власть, и он встает во главе Якобинского клуба только весной 1790 года, после многих других. В то время он отказывается от всех мандатов, кроме депутатского. 18 мая 1791 года, осуждая «желание доминировать, властолюбие», он добивается утверждения решения о неизбираемости депутатов с завершенными полномочиями. Это делается, конечно, для лишения мандатов сторонников короля, но также и для исключения излишней персонализации депутатского мандата. Это же правило Робеспьер применяет к себе самому: почти год, с сентября 1791 по август 1792 года, он не исполняет никаких выборных обязанностей. Избранный в Парижскую коммуну в день падения монархии (10 августа 1792 года), он затем отказывается от членства в первом чрезвычайном трибунале, созданном через неделю после взятия дворца Тюильри для суда над контрреволюционерами. Переизбранный депутатом, уже Конвента, в сентябре, Робеспьер опасается, как бы страх, вызванный падением короля, усугубленный кризисом, неизбежным для новорожденной Республики, не внушил части французов надежду на вмешательство героя или спасителя, который силой вернул бы монархию или встал во главе военной диктатуры. Остро осознавая риск, что журналисты, военачальники, народные вожаки, политики или новые государственные служащие используют свою популярность для установления во Франции личной власти, Робеспьер, поборник безымянной добродетели, проявляет неприятие публичных почестей и персонализации должностей. Поэтому он предостерегает против поспешного внесения праха героев в Пантеон и противится культу мучеников Республики после убийства Марата (13 июля 1793). Робеспьер считает, что потребность в героях должна удовлетворяться, но только через превознесение неизвестных, чтобы Республика не оказалась подчинена какому-либо клану: вот почему в январе 1794 года он создает вместе с Барером и Давидом легенды о малолетних Бара и Виала, два универсальных символа граждан, павших на поле боя. Приравнивая героизацию к идолопоклонству, Робеспьер вводит спустя четыре месяца, в мае 1794 года, новый гражданский культ – Верховного Существа. Не имеющий ни духовенства, ни Церкви, ни священного текста, этот культ должен отвлекать народ от ожидания спасителя, учить его предпочтению вечной Республики, основанной на гражданском единстве.

В отличие от многих деятелей Революции, буквально одержимых собственной популярностью и узнаваемостью, Робеспьер «воплощает», если можно так выразиться, совершенно оригинальную, обезличенную концепцию власти. Он неохотно позирует портретистам, редко появляется вне стен Якобинского клуба и Собрания, мало подкрепляет свою популярность общением с клиентелой и не озабочен, за исключением последних дней жизни, созданием собственной легенды. Если при монархии ее главу представляли сверхчеловеком, Робеспьер проводит мысль, что при Республике власть должна стать бесплотной. Воздействуя на умы силой своих речей и идей, Робеспьер разочаровывает современников своим невыразительным голосом, отсутствием харизмы, невзрачностью своей фигуры. Постоянный оратор Якобинского клуба и Собрания, он тем не менее не так внимателен к зрелищной политике, как его старающиеся быть на виду коллеги. Главное, он не использует свою частную жизнь для обольщения сограждан. Возмущенный продажностью при Старом порядке, пессимистично относящийся к влиянию власти даже на самых добродетельных мужей, Робеспьер старается не допустить, чтобы новые республиканские институты приносили выгоду временным руководителям, слугам общества. Как член Комитета общественного спасения‚ Робеспьер попытается внедрить именно такие подходы к применению власти, пуская в ход свое влияние.