В конце июля 1791 года близится завершение полномочий Учредительного собрания, но бегство короля, расстрел на Марсовом поле и раскол якобинцев ставят под угрозу национальное единство. Максимилиан Робеспьер уже признан важным оратором Национального собрания и прославился в обществе; одновременно на него яростно нападают те, кто, подобно Лафайету и фейянам, бывшим якобинцам, покинувшим клуб, стремится любой ценой укрепить порядок и конституционную монархию. Он публикует им в ответ «Обращение к французам», где великолепно объясняет тесную взаимосвязь политических и общественных измерений своей позиции:

«…Я думал, что все декреты Национального собрания и по меньшей мере все мои суждения обязательно должны проистекать из двойного принципа, к которому можно свести Декларацию прав человека и гражданина: равенство прав и суверенитет нации. Я считал, что равенство прав должно распространяться на всех граждан. Я считал, что нация включает также трудящийся класс и всех без различия в состоянии. Я знал, что ставшие первыми жертвами человеческих несправедливостей не могут быть отчуждены от заботы тех, кто послан их исправить; я знал, что был их представителем, по крайней мере в той же степени, что и остальных; и если от меня требуется признание, то я пекся об их интересах из того властного чувства, что влечет нас к слабым и всегда связывало меня с несчастными, как и из осознания своего долга»^{146}.

В этом соединении важнейших принципов заключена вся актуальность Робеспьера. К ним относится прежде всего стремление к равенству и занятию политикой в качестве народного представителя. Можно ли тем не менее говорить о социальной политике Робеспьера?