Борьба Робеспьера за свободу вероисповедания неотделима от борьбы против фракций, которую он ведет с осени 1793 года – сначала для устранения эбертистов, потом, в марте–апреле 1794-го – «снисходительных». Эту борьбу он затевает 22 фримера (12 декабря 1793) в Якобинском клубе, обрушиваясь на другого депутата-монтаньяра, открытого атеиста Анахарсиса Клоотса, француза прусского происхождения. Робеспьер представляет его одним из главных агентов «заграничного заговора», «подстрекателем движения против культов». Будучи бывшим аристократом, «барон Клоотс» оказывается, кроме того, прекрасным воплощением аристократического атеизма. Так осуждение «прискорбных религиозных ссор» становится одним из ключевых элементов речей, произносимых Робеспьером в Конвенте и Якобинском клубе против маневров «фракций». Он прибегает к нему, в частности, в своей знаменитой речи 17 плювиоза II года (5 февраля 1794) о «терроре и добродетели»: «Проповедь атеизма – всего лишь способ оправдать суеверие и обвинить философию; война, объявленная божеству, – всего лишь отвлечение, идущее на пользу монархии».

Сразу после уничтожения «фракций» Робеспьер приступает к продвижению чрезвычайного порядка во всей его суровости, в частности в юридическом плане. Однако он хочет придать ему более добродетельный характер, чтобы избежать злоупотреблений, из которых могли бы извлечь выгоду враги Революции. Робеспьер твердо убежден, что здравая и разумная религиозная практика должна побудить граждан лучше соблюдать законы и полностью поддерживать республиканский строй. Поэтому долг Конвента – подставить плечо государственному деизму, служащему нравственным ориентиром для всех французов, каким бы ни было их вероисповедание. Таков смысл его речи «Об отношении религиозных и моральных идей к республиканским принципам и о национальных праздниках»[33], произнесенной в Конвенте 18 флореаля II года (7 мая 1794). Осудив в очередной раз «фанатичных миссионеров атеизма», Робеспьер, как и положено верному последователю Руссо^{145}, превозносит общественные достоинства веры в Верховное Существо, создателя человечества:

«Идея Верховного Существа и бессмертия души – это постоянный призыв к справедливости; она социальная и республиканская. ‹…› Недостаточный авторитет человека дополняется религиозным чувством, поселяющим в душах представление о требованиях морали, исходящих от превосходящей человека силы».

Но, вопреки последующим утверждениям его хулителей, Робеспьер не намерен учреждать «культ» Верховного Существа в институциональном смысле слова. Он всего лишь хочет распространять республиканскую религиозную мораль и не замышляет создавать новое духовенство, которое склоняло бы души в его пользу:

«Властолюбивые священники, не ждите, что мы станем трудиться для восстановления вашей власти; такое было бы даже превыше наших сил. Вы сами покончили с собой, и возврат к нравственной жизни возможен для вас не более, чем к физическому существованию. И к тому же как соотносятся священники и Бог? Священники для морали то же, что шарлатаны для медицины. Насколько Бог природы отличается от Бога священников! ‹…› Истинный священник Верховного Существа – это сама Природа; его храм – вселенная; его культ – добродетель; его праздники – радость многочисленного народа, собравшегося пред его очами для укрепления сладостных уз всеобщего братства и для вознесения ему чистосердечных почестей».

Но это отторжение священников не означает, что Робеспьер – абсолютный антиклерикал: он ничуть не намерен обрушиваться на законопослушных пастырей, которые могут продолжать служение в частной сфере. Католики, протестанты, иудеи и деисты всех направлений должны при этом разделять общую мораль, «которая была бы самым нежным звеном братства и самым могучим средством перерождения». Робеспьер предлагает Конвенту проголосовать за декрет, по которому французский народ признавал бы «существование Верховного Существа и бессмертие души». Декрет также предписывает организацию большого национального праздника Верховного Существа 20 прериаля (8 июня 1794). Наконец, он подтверждает принцип свободы вероисповедания, опять-таки при условии соблюдения общественного порядка. Конвент без промедления утверждает этот декрет.

В Париже празднество в честь Верховного Существа ставит художник Давид, надзирающий за возведением декораций. Музыку гимна на слова Теодора Дезорга сочиняет композитор Жозеф Госсек. Робеспьер, выбранный 4 июня председателем Конвента, выступает главным действующим лицом всей церемонии. Прежде чем процессия депутатов направится к рукотворной горе на Марсовом поле, он поджигает чучело атеизма, место которого занимает аллегория мудрости – добродетели, долженствующей обеспечить моральное единение французов всех религиозных конфессий. Схожие церемонии, зависящие от наличия средств, проходят во всех коммунах Республики, сопровождаемые зачитыванием речи Робеспьера от 18 флореаля (7 мая 1794). Во многих городах с целью оставить след праздника и напомнить населению об учреждении государственного деизма над входами в церкви вешают плакат «Французский народ признает существование Верховного Существа и бессмертие души».

Но одновременно этот праздник становится для Робеспьера поворотным политическим моментом. После голосования день спустя за декрет 22 прериаля (10 июня 1794), усиливавший полномочия революционного трибунала, его противники в Конвенте начинают подрывать его нравственный авторитет. Они пользуются праздником Верховного Существа для осуждения его властолюбия, подхватывая аргументы жирондистов против «жреца Робеспьера». 17 июня председатель Комитета общей безопасности Вадье использует как предлог доклад о секте милленариев Катрин Тео, парижской прорицательницы, прозванной ее адептами Богоматерью, чтобы полунамеками осудить религиозную мораль Неподкупного. Он проводит мысль, что государственный деизм неминуемо подпитывает фанатизм. Против этого выступает – безуспешно – Робеспьер в своей последней речи в Конвенте, произнесенной 8 термидора (26 июля 1794):

«Все ополчились против меня и против носителей тех же принципов. Преодолевая пренебрежение и противоречия многих, я предложил вам великие принципы, высеченные в ваших сердцах и разгромившие заговоры атеистов-контрреволюционеров. ‹…› Мой разум – не сердце – вот-вот усомнится в той добродетельной Республике, план которой я для себя наметил».

После казни Робеспьера и его друзей 10 термидора II года (28 июля 1794) праздник Верховного Существа используется уже для оправдания уничтожения «тирана». Параллельно с мифом о «кровопийце» и о «диктаторе» рисуется фигура «Первосвященника Робеспьера». С целью побороть его политическое влияние его обвиняют в желании учредить новую религию, чтобы сделаться ее великим жрецом, как доказывает в Якобинском клубе 3 августа Дюбуа-Крансе: «Лицемер задолго до Революции, он старался собрать обломки кровавой религии, чтобы стать, как Кромвель, опорой фанатиков».

Робеспьер никогда не был «великим жрецом» Революции, каким критики его рисуют даже сегодня. Если, подобно многим своим современникам, он сознательно вписывает свою политическую деятельность в мессианскую перспективу, его размышления о месте религии в обществе направлены прежде всего на поиск решения совершенно конкретной политической задачи: прекратить религиозные конфликты, раздирающие общество. Робеспьер отыскивает институциональный компромисс, который стал бы преградой как для фанатизма священников, так и для фанатизма атеистов. Это приводит его весной 1794 года к решению в виде государственного деизма, который был бы не новой религией, а нравственной рам- кой для всех философских и религиозных позиций, кроме атеизма, который он считает совершенно антиобщественным направлением мысли. После неудачи этого политического проекта примирения верований религиозный конфликт продолжается еще более шести лет, пока его постепенно не отрегулирует первый консул Бонапарт. Последний, провозглашая свободу совести, устанавливает режим культов под эгидой государства, вытекающий из гражданского статуса духовенства, распространенного на все конфессии. В 1905 году Третья республика прекращает режим конкордата и делает выбор в пользу полной нейтральности государства в религиозных делах. Зато Соединенные Штаты, утвердив после Гражданской войны девиз «На Бога уповаем» на своих денежных купюрах, невольно увековечили робеспьерский идеал государственного деизма как коллективной морали многоконфессионального общества.