Сандро Боттичелли. РожДение Венеры

Сегодня я был что–то слишком наэлектризован, — уже обнимая троллейбусную контролершу, пустил в нее искру и вот вдруг опять. Почему? Во всяком случае я сказал Саре:

— Ты заряжена прямо как лейденская банка. Почему?

— Не знаю, — ответила она, потирая место, в которое ударила моя маленькая молния. — Это скорей похоже на историю Зевса с Дионой.

Она взглянула на меня, и я увидел, как тлится затаенный огонь в ее бархатных глазах. Очень удачно я поступил, коснувшись ее руки, — пустяк, а напряжение спало, и она улыбается, и обиды забылись, как будто…

— Зевс и Диона?

— Это миф, — сказала она, — о рождении Афродиты.

— Я знаю другой миф: там Уран все никак не мог насытиться своей супругой Геей, так что не позволял ей даже рожать, и один из потенциальных детей за это отсек «родителю милому член», правильно? И он, этот нетленный член, упал в море, вздыбилась пена, из которой и возникла Афродита. Так?

— Почти, — улыбнулась Сара, — но это миф о рождении Афродиты Урании. Крон, отец Зевса, оскопил Урана… А та Афродита, о которой говорю я, называется Пандемос — общенародная. Она приходится чуть ли не внучкой Урании. Зевс полюбил Диону, морскую богиню. Он метнул в море молнию, и Диона родила Афродиту, то есть любовь.

Вот оно как, читатель, — забавно! Значит, я породил в нашей Саре любовь? Неплохо! Во всяком случае, такой разговор уводил от семейных скандалов и мог что–то мне прояснить. Продолжим его:

— Но как это можно понять, что любовь рождается как результат оскопления?

— Так ведь то — небесная любовь. Платоническая. Платон много рассуждает об Урании, отличая ее от Пандемос — «пошлой», как он говорит.

Да, — подумал я, — ты, матушка, совсем забурилась в своего Платона: уже и не понимаешь, что говоришь. Ибо, читатель, — Сара, сама же сказавшая только что мне, что мы — Зевс и Диона, — говоря это, очевидно, имела в виду только эту вот искру, проскочившую между нами, и совершенно не воспринимала эротического подтекста, на который я, как всегда, только и реагировал. Так, по крайней мере, мне показалось, и я подумал: вот что значит потонуть в книгах! — и спросил:

— Так это, когда у нас в газетах пишут о всенародной любви, имеют в виду Пандемос?

Она улыбнулась моей натянутой шутке и сказала:

— Рождение Афродиты Урании — это космогонический акт?

— Какой–какой акт?

Очень хотелось расшевелить ее, заставить осознать, что она говорит, поэтому я слегка балагурил и придирался к словам.

— Космогонический, — отвечала она, покраснев, — отделение неба от земли, даже скорей — отсекание. Жена Урана — Гея, то есть земля. Когда они разошлись, возникло пространство, в котором поместилось все сущее, а вот акцию разделения осуществил Крон.

Ах, все–таки акцию, — подумал я, подхватывая:

— Крон, то есть, фактически, олицетворенное время? Ну, тогда понятно, почему в результате родилась Афродита. Ведь иначе бы небо и земля окончательно разошлись, и мир бы разрушился. А так — любовь держит их как-то связанными, она деталь конструкции этого мира — пространство этого мира.

— Но точно так же можно было бы сказать, — возразила Сара, — что она сопрягала их вместе, когда они еще не были рассечены, а потом высвободилась.

— Это все равно.

— Может быть. Я просто хотела сказать, что время с серпом созидает любовь, но оно же ее разрушает.

Это потому, — подумал я, — что ты никак не можешь забыть обид, нанесенных тебе мной и Сидоровым. И правда, читатель, как я ни старался, наша беседа протекала под знаком обиды.

Говорила она все-таки не очень заинтересованно, а вот я, надо заметить вам, вдруг увлекся, вспомнив свои ночные размышления об одностороннем мире. Я сказал:

— Ты знаешь, наверное это устроено так, Афродита — пространство, а Кронос — время. Они дети неба, но матери у них разные, у времени — земля, а у пространства — море. Причем, характерно, что именно время отделило небо от земли. Ведь мать времени именно не море, а земля с ее периодическим цветением. Ведь время можно мыслить только как периодический процесс, как вечное возвращение в себя… — так говорил я, а сам, кстати, думал: И Бог создал время (берейшит — «в начале» — указание на время) раньше всего — раньше неба и земли, которые ведь могут считаться небом и землей только после отделения друг от друга этим «началом»; — и на земле отпечатком серпа времени будет потенция к периодическому цветению, а на небе — цветение светил, — так думал я, продолжая говорить Саре следующее: И если, например, Кант считает, что время мы не можем выразить иначе, как пространственно, а Энштейн и вообще не отделяет пространство от времени, то этим они высказывают ту же мысль, что и ты, когда говоришь, что любовь (пространство) в своем зачаточном состоянии соединяла Урана и Гею и только после оскопления Урана высвободилась при содействии Кроноса. Ибо ведь выходит, что время (Крон) является условием порождения любви, а любовь — условие порождения времени. Значит, получается: они как бы однояйцевые близнецы, которые фактически содержат друг друга в себе. Но Афродита все–таки старше, первее, важнее, ибо без нее не было бы и Крона. А вот пространство без времени можно помыслить. Любовь больше или, как скажет Дант: «Любовь, которая движет Солнце и другие светила»…

— Ну, это уже в другом смысле, — сказала Сара, и я спустился с неба на землю.

— В другом?

— Впрочем, возможно… все здесь зыбко. Ведь вот ты, сам того не зная, говорил об Афродите и Кроне как об Изиде и Озирисе. И потом это яйцо…

— Яйцо?

— Ты сказал: «однояйцевые близнецы»…

— Ааа? Да–да.

— Другой миф: на землю упало яйцо, и из него родилась Афродита. Мировое яйцо.

— Яичко упало и разбилось. Плачет дед. Плачет баба. А курочка Ряба кудахчет.

— Вот–вот! Из скорлупы — небо и земля. Разбивание яйца — космогонический акт. Отделение неба от земли, создание вселенной.

Что это она все акт да акт — одни разговоры, которые хоть и полезны, поскольку отвлекают Сару от мрачных дум, однако мне никакой пользы не приносят. Никакого света не проливают эти разговоры о космогонических актах на мою судьбу, которая, чувствовал я, как–то должна быть связана с неким актом, происшедшим однажды на поэтическом вечере.

Время шло, поддерживаемое этой болтовней — о любви, в сущности, — я уже стал уставать от слишком ученых разговоров, касающихся только судьбы вселенной, но — не моей собственной. И я уже хотел уходить, уже посмотрел на часы, сделал движение подняться, когда Сара сказала:

— Но ведь есть и другие представления о космогоническом акте.

Это значит, читатель, что она не хочет меня отпускать, что ей нужен, бля, собеседник, что она боится остаться одна, что она все же хочет мне что–то сказать… Интересно! Однако, бог с ними, с этими другими представлениями, — ведь, если пустой разговор о них займет столько же времени, сколько о Зевсе с Дионой, мне придется здесь ночевать.

— Другие?

— Да, у тех же греков, но более поздние…

— Какие? — нехотя спросил я, глядя сверху в окно — вниз, туда, где ходили люди и бегали собаки.

— Демиург творит мир при помощи своей мудрости, то есть, в сущности, — Афины Палады, и, например, в эллинском религиозном культе, небо это пеплос — покрывало, вытканное Афиной…

Ты знаешь, читатель, я сразу почуял, что говорится это, последнее, как–то иначе, чем все остальное, сказанное ею ранее, — особым тоном, с особой заинтересованностью: прямо, как откровение, как нечто глубоко пережитое и прочувствованное — что открывается с болью и далеко не всем. Я насторожился, но виду, конечно, не подал. Я решил проделать паучий эксперимент, как говаривала в свое время Софья, — помните?

— Афина? Это которая вышла в полном вооружении из головы Зевса? — спросил я. — То есть, тоже родилась без матери, как Урания?

— Да. Но у Афины все–таки есть мать: Метида — мудрость, древняя богиня времен матриархата. Зевс, узнавший (кстати говоря — от Геи и Урана), что его сын от Метиды лишит его власти, проглотил беременную Метиду (это может означать: усвоил женскую мудрость) и — сам родил из головы при помощи Прометея (или Гермеса), расколовшего ему череп топором, — родил уже не сына, а дочь — Афину. То есть, это ведь символ подчинения женщины мужчиной и указание на женскую природу мудрости. Афина — это мудрость, софия. Неизвестно, между прочим, кто тут кого подчинил — мужчина женщину или женщина — мужчину. Ведь женщина сделалась мыслью мужчины, она его мудрость, она создала его…

— Но не бесплодна ли эта мысль? — спросил я, имея в виду вот эту вот самую мысль Сары, но она не так поняла меня:

— Ты имеешь в виду девственность? Нет, нельзя забывать, что Афина — это все–таки ипостась Метиды, это София… Как тебе сказать?.. Вот ведь действительно, рождение Афины — это более поздний, уже патриархальный миф, само же имя «Афина» — еще догреческого происхождения. Потому Платон и дает такую натянутую этимологию — ибо все это уже забылось. «София» ведь тоже неизвестно, что означает, но слово очень древнее. Во всяком случае, это связано с какими–то древнейшими мифами, ибо были времена, когда считалось, что женщина может родить одна, без посредства мужчины. Да ведь это так и есть, ибо вот есть в биологии понятие партеногенеза…

Читатель, обрати внимание: без посредства мужчины?

— …Античные философы всякий раз, когда говорят о софии, говорят об обращенности на самого себя. То есть, я хотела сказать: мудрость обращена на саму себя — это самопознание мудрости. Платон говорит, что мудрец должен быть мудрым для себя самого, и, понимаешь, это ситуация Зевса, проглотившего Метиду и родившего Афину. А первоначально это мудрость, мыслящая сама себя. Ибо скажем Прокл, более чувствительный к архаике, говорит, что «истинная софия есть знание самой себя и софия самой себя, направленная на самое себя и самой себе придающая совершенство». Ведь это и есть, собственно, порождение — без отца! — самой себя, от себя, в себе и для себя!

Сара взглянула на меня. Я молчал. Я решил не помогать ей — решил продолжить паучий эксперимент, дать возможность ей самой (из себя!) выговориться.

— Я почему говорю «рождение», — продолжала она, — ну ты ведь сам подумай: знание — это выделение какого–то класса объектов по общему признаку. Ведь так? Платон говорит, что знать — значит иметь знак, по которому искомую вещь можно отличить от всего остального. Это обособление, выделение чего–то из всего — разве не так? — но ведь это и есть порождение! Ведь в логике говорят прямо: «род», «родовой признак», отсюда же и «врожденные идеи». Ты все это, может быть, знаешь… И у Платона тоже: основное занятие Сократа — майевтика, то есть повивальное искусство, помощь рождению…

Сара замолкла. Сама–то не рожала, — подумал я, — мужа к акушерке отпустила, вот и мучайся теперь родовыми схватками. Но надо было немножко помочь ей, и я спросил:

— Не понимаю только, причем здесь партеногенез?

— Да!.. верно. Порождение знания, обозначение, так сказать, — это просто рождение, рождение вообще, а вот мудрость… Ибо смотри: обозначение — это наблюдение внешнего и выделение общего признака, а вот мудрость идет изнутри. Это как раз и есть обращение на саму себя. Понимаешь? — все во мне, и я из себя выделяю себя же, то есть — все. Если характеристика знания — это знак, то характеристика мудрости — символ, и она порождает из себя другой символ, в котором целиком содержится также и порождающее («порождающая мудрость»), — целиком, но уже в другом аспекте. Это Метида и Афина, но уже без посредствующего Зевса. Это древняя мудрость женщины, матери, земли. Вся целиком!

— Прости, но как же все–таки без мужчины?

— Но я же говорю не о том, что без мужчины могу родить, — я говорю, что таково должно было быть ощущение женщины — жрицы Великой богини периода матриархата. Такова должна была быть ее теология. А мужчины, естественно, взяли эту теологию и переработали: приспособили к своему пониманию. Вставили Зевса и других — совершили насилие… Ведь вот то, что Уран не дает рожать Гее — это отголосок того насилия, и женщина, конечно же, мстит, оскопляя Урана!

Ну, поехали, — думал я, вспоминая мужественную статейку Фрейда с характерным названием: «Табу девственности» — Ну поехали… Да кто это знает? — может Гея сама не хотела рожать, совсем как эта вот Сара! признаться, я был уже и не рад, что впутался в эту историю: паук поймал в свои сети слишком уж фанатически женственную муху! Было совсем неприятно выслушивать этот урок женской ее премудрости. Я попал в глупейшее положение.

Вы ведь знаете, как иногда неприятно бывает обнаружить, что ты дурак, хоть и по собственной воле. Вы начали валять дурака, вы должны быть последовательны: сказав «А», вы должны сказать «Б» (потому, например, что вам выгодно, чтобы собеседник считал, что вы так думаете), — сказав «Б», вы чувствуете, что сморозили глупость. Вас уличают, вы чувствуете себя дураком. Вам неприятно несмотря на то, что это вы ведете хитрую игру и хорошо смеяться тому, кто смеется последним. Вы еще будете смеяться, читатель, но пока что вы в дураках.

В общем, я чувствовал себя не в своей тарелке, хотя, конечно, вполне понимал всю безумную глупость того, о чем говорит Сара Сидорова. Читатель, я удивлялся ей, и надеюсь, что ты удивляешься вместе со мной столь беспочвенным претензиям. И тем более, ты ведь не думаешь, что болезненный этот вздор измыслил я сам или, скажем, что я его разделяю. Нет, я считаю, что женщина просто обязана знать свое место. Да, Сара еще ведь не кончила, она продолжает софийничать:

— Вообще, само слово «софия» возводят к индоевропейскому корню «suobhia», который указывает на обособление, с одной стороны, а с другой — на включенность во что–то. Например, слова: «особь», «особенность», «свое», «собирать», «пособить», «свобода», «слобода». Видишь, это граница общности и обособления. Здесь само самовыделение из этой общности и возвращение в себя (в нее). Это постоянное возвращение к себе, обращение на себя, отражение себя — ведь в этом смысл земли как матери всего, что на ней есть, — всё из нее рождается, всё в нее возвращается, во всём она отражена и все — в ней. И такова же сущность софии. Я говорила, если ты помнишь — по Проклу — ведь он под именем Софии прямо описывает мать всего сущего — Землю — она из себя все рождает. София пособница всего, способная к рождению, самодостаточная, обособленная ото всего, свободная ото всего, предвечно женственная родительница всего, Мать Сыра Земля! Вспомни у Достоевского: «родила я его, а мужа не знаю».

Я вспомнил Лику.

— Ты, мужчина, только одно из ее отражений, побег и только; но много возомнивший о себе побег — побег в бегах, нарушивший целостность и целомудрие Земли. Ты понимаешь теперь, почему Афина девственна? — это символ целомудрия, это София, все производящая без мужчины, без этого нарушителя целостности. И это символ внутри себя сущего самоотражения и самопроизведения всего сущего. Мужчина не может быть мудрецом — он логичен, он знает, а многознание уму не научает! Его логос режет, как острый нож по живому телу, — он ложен и сложен. Женщина мудра! Мужчина только любитель мудрости — философ! — и своей философией он лишь тревожит всегда в себе сущую мудрость, разрушает ее! Он… он случайный стрелок и охотник в девственных лесах мудрости, его знание обезобразило землю. Да ведь он и познания никакого иметь не способен без этой хищнической охоты в заповедных лесах. Неужели ты думаешь, что можно выделить этот — я говорила — «класс объектов», которые знаменуются знаком, без приобщения к софийному символу? — нет конечно, ибо раньше, чем обозначить (узнать нечто), уже надо знать это нечто. То есть, получается ведь круг! Мужчина не с–по–собен — он полностью зависим от женщины, он именно порождение, росток на земле — не больше. Все боги — одно…

Так софийствовала одержимая Афиной Сара, и, убрав голову в плечи, я с ужасом следил за нею — потому что глаза у нее разгорелись, голос стал совсем чужим, незнакомым… и вообще: во время своего пифического вещания она разве что не плевалась — размахивала руками и делала непонятные телодвижения. За сегодняшний день она на моих глазах уже дважды переменилась, говорила ужасные вещи, и это было тем более странно, что я ведь никогда и не думал, что она вообще умеет говорить.

— Ты это серьезно? — задал я робкий вопрос.

Еще бы, читатель! — конечно серьезно. Знаете? — даже теперь, когда я пишу это все, я как–то подавлен, смущен и теряюсь. И, собственно, даже не знаю, что мне подумать об этом. А представьте тогда, когда я сидел в кресле напротив вещающей Сары и с напряженным вниманием смотрел за окно, чтоб не встретиться с нею глазами, — тогда я был просто раздавлен.

Вы все–таки, наверное, думаете, что все это безобидная болтовня, беспечный читатель? — но это не так. Возможно и есть в обличениях Сары какая–то доля правды. Но ведь надо учесть, что мужчина завоевал себе право на счастье (да что там на счастье — на нормальную жизнь) в тяжелой изнурительной борьбе, — в борьбе с титанами, циклопами и сторукими, ибо (если уж Сара находит в древней мифологии следы борьбы мужчины и женщины, так и нам их нетрудно найти), — ибо ведь, что ни говори, а вся эта хтоническая нечисть тоже порождение матери сырой земли.

Знай, читатель, — вооружись и знай, что, какие–бы формы не принимала женская религия, — это, в любом случае, разнузданный разгул страстей, это дикие оргии, этой мужеубийственные культы Артемиды, это зверства амазонок, это жуткие пытки мальчиков, это вакханки, разрывающие всякого встречного, это алчные данаиды, перебившие своих мужей.

И к чему сводится вся эта женская религия? — миф о данаидах повествует нам об этом. Как известно, эти нежные жены в наказание за свое преступление вынуждены вечно наполнять кувшины без дна. Но, читатель, не будем слепцами — в мифе, как и во сне, просто все перепутано: данаиды это символ ненасытной бездны женской похоти. Кувшины без дна — не наказание за убийство мужей, а, наоборот, их бездонные кувшины привели мужчин к гибели. И совсем не случайно Данаей зовут ту, которую насытил–таки Зевс золотым дождем, чей кувшин он наконец переполнил.

Девственная Артемида, читатель? — да это смешно! — у нее же все брюхо в титьках. «Женщина мудрец», — сказала Сара? — нет! — женщина пифия, шаманка, менада — вот кто такая женщина. Софийность ее, игра смыслов, самопорождение символов? — да это же проступающий хаос, неуправляемая стихия демонического, хтонические менструации, дикие энергии недр, само своеволие судьбы, а не милый женский каприз. Бойтесь женщин, читатели, — вооружитесь против них, не раздражайте их понапрасну, не заигрывайте с женственностью, ибо она ужасна. Вы уже видели беснующуюся Софью, сейчас видите вещающую Сару — увидите кое–что и пострашней!

Но самое ужасное — это власть женщин, а мы живем в таком мире, когда женщина исподволь начинает брать верх. Ведь не только во времена матриархата возможен матриархат! А культ Мадонны в средневековье чем он обернулся? — рыцарственным преклонением перед прекрасными дамами и ведьминскими процессами (инквизиция — лишь еще одна форма борьбы с матриархатом). И весьма возвышенные учения мистиков конца прошлого века о «Вечной женственности», о «Душе мира», о «Софии» — чем это все кончилось? Чем закончились заигрывания Блоков с незнакомыми дамами? Высказывания Толстых в том смысле, что, мол, «женщина спасет мир»? Писание Горькими романов под рубрикой: «Мать»? Чем? — полной эмансипацией всякого рода матерщины и материализма: Катькой в кабаке и революционным террором (этим новым, теперь уже диалектическим, методом борьбы с диалектическим матриархатом). Закончилось, как справедливо выразился диалектичнейший из Прокломаторов: материей самой себя, направленной на саму себя и самой себе придающей совершенство, — дескать: «лежи ты, падаль, на снегу»! Смертью Великой Матери это закончилось и новым воцарением (вырастанием из ее недр) мужчины. Да какого мужчины — джигита!

Словом, женщина неумолимо наступает в мире и откатывается, как морская волна, столкнувшись с утесом. Вот наша жизнь! Если утес — порождение моря, Сара права; но, мне кажется, она не права, ибо камни падают с неба. Или все–таки порождаются землей?