Я просыпаюсь с глухой болью, отзывающейся в каждой клеточке тела, но по сравнению с агонией, которую я испытывала ранее, она даже кажется приятной. Мне тепло, и я, почти раздетая, лежу рядом с такими же почти раздетыми ребятами. Делаю глубокий вдох и сразу же понимаю, что спереди ко мне прижимается Нокс. Он просто невероятно, по-особенному пахнет, и я одержима этим запахом.

Сзади кто-то утыкается щетинистым подбородком мне в шею, и из меня вырывается довольное мычание.

– Как ты себя чувствуешь?

Голос Райкера раздается откуда-то снизу, а его рука нежно гладит меня по икре. В этот момент я понимаю, что мои Избранные окружили меня так, будто на мне сейчас уникальный наряд из горячих парней. Я лежу на боку на груди у Сабина. Нокс прижимается ко мне спереди, Бастьен – сзади, а Вален и Райкер обнимают мои ноги, словно подушки.

– Я в порядке, – хрипло отвечаю я, удивляясь тому, что мой голос уже способен на это.

– Я исцелил твое горло, – объясняет Райкер, замечая мое замешательство. – Как только мы разделили все то огромное количество магии, что проходила через тебя, моя магия больше тебя не ранила. Думаю, в первый раз она лишь усугубила избыток магии, с которой тебе и без того приходилось бороться.

Я слабо улыбаюсь ему и вынужденно отвожу взгляд от его полных беспокойства и сочувствия глаз.

– Как долго я была без сознания?

– Почти час. – Грудь Сабина вибрирует подо мной, а его ладонь нежно проводит по моим волосам. – Обычно Пробуждение длится не больше пары часов, так что, скорее всего, ты уже на финишной прямой. Впрочем, может, у Стражей все иначе. По меркам кастеров все произошло слишком рано, поэтому, если честно, мы понятия не имеем, что нормально, а что нет.

Я трусь носом о его мускулистую грудь и рассеянно играюсь с линией волос, идущей от его пупка к боксерам.

– Я почти уверена, что Эноху известно, кто я. Я как раз выясняла с ним отношения, когда началась вся эта жесть с Пробуждением.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Бастьен, согревая мне своим дыханием спину между лопаток.

– Старейшина Клири угрожал мне сегодня. Хотел, чтобы я выбрала Эноха и его ковен, а иначе правда о моем статусе Стража может всплыть наружу. Не уверена, знают ли об этом другие старейшины, но я удивлюсь, если нет. Так что я решила, что раз Клири-старший в курсе, то он наверняка поделился этим и с Клири-младшим.

Вокруг раздается недовольное ворчание и фырканье, и в воздухе нарастает напряжение.

– Если из-за их жажды власти с тобой что-то случится, я уничтожу всю эту семейку к чертовой матери, – объявляет Вален. – К черту! Хватит ждать, пока они сделают первый шаг; предлагаю дать им понять, что с нами шутки плохи!

Я провожу по мускулистой руке Бастьена, обхватившей меня за талию.

– Давайте подождем и посмотрим, каким будет следующий шаг Клири. Уверена, что только что испортила им все их выверенные планы.

Смотрю в серые глаза Нокса и вижу в них замешательство.

– Старейшина Клири думал, что, будучи моим опекуном, сможет контролировать меня еще пару лет. Они не собираются всерьез рассматривать ваше Право Связи. – Провожу ладонью по щетине на его лице. – Если бы мне пришлось до двадцати пяти с чем-то лет ждать своего Пробуждения, я бы никак не смогла помешать старейшинам относиться ко мне как к пешке и переставлять меня туда-сюда по их усмотрению, но теперь, согласно их же правилам, я официально считаюсь независимой. Они не смогут силой заставить меня здесь остаться.

Глаза Нокса загораются, когда все кусочки пазла собираются воедино, и на его лице растягивается великолепная улыбка. Он усмехается и тянется ко мне, приникая к моим губам в сладком поцелуе.

– Эй! Никаких поцелуев с нашей полуголой партнершей, пока мы все тут валяемся, а она проходит через Пробуждение! – возмущается Бастьен.

– Бас, не завидуй, что я могу дотянуться до этих восхитительных губ, а ты – нет.

– Если я опущу руку на пятнадцать сантиметров ниже, то смогу дотянуться до других губ, которые, я уверен, будут не менее восхитительны, – парирует Бастьен.

Вален издает смешок, заглушающий тихий стон, сорвавшийся, я уверена, с моих губ. Мне все еще больно, но только мертвец не намокнет от слов Бастьена. Неудивительно, что близость с этим невероятным мужчиной внезапно становится единственным, на чем мне удается сосредоточиться.

Стук в дверь вырывает меня из раздумий, и я чувствую, как все слегка замирают. Внутрь просовывается голова Айдина. В темноте я понимаю, что это он, потому что Айдин – настоящий великан.

– Я услышал голоса. Она очнулась?

Ребята не отвечают, словно давая мне время самой решить, как я хочу поступить. Сабин передает мне футболку, и я быстро натягиваю ее через голову.

– Я проснулась, – объявляю я, усаживаясь между парнями.

Айдин заходит в комнату, а следом за ним и Эврин. Дверь закрывается, и они остаются наедине с нами.

– Как ты себя чувствуешь, Бандитка?

Его вопрос повисает в комнате на секунду дольше, чем нужно. Я не вполне понимаю, как вести себя с ним после всего, что было.

– Это нормально, что Пробуждение причиняет такую боль? – спрашиваю я. – Во всех книжках, которые я до этого прочитала, говорилось о том, что оно ощущается скорее как какой-то всплеск или прилив, а я совершенно точно испытывала нечто другое.

– Об этом особо не говорят. Думаю, для того чтобы не пугать молодых кастеров тем, через что им, возможно, придется пройти, а возможно, и нет, но такое бывает. Чем больше в тебе пробуждается магии, тем болезненнее это может ощущаться. – Эврин потирает шею, покрытую татуировками. – Никто толком не знает, почему с одними такое случается, а с другими – нет.

Пока он отвечает, Айдин подходит чуть ближе к моей кровати, и я вдруг осознаю, что хочу, чтобы между нами все стало как раньше. Меня бесит, что он не смог просто довериться мне и увидеть такую меня, какая я есть на самом деле, а не ужасающую и опасную версию меня, в которую верит Лахлан, но также меня бесит и то, что теперь присутствие Айдина кажется мне скорее неловким вторжением, а не легкой дружбой, как прежде.

Мы с минуту пристально смотрим друг на друга, и все это время в моем горле кипят вопросы, которые я уже устала просто проглатывать.

– Почему, Айдин? – мягко спрашиваю я. – Ты же должен был знать меня лучше каждого из них. Ты просил довериться тебе, но зачем просить то, чего не готов дать взамен?

Айдин беспомощно смотрит на меня, потирая руками лицо, а затем безвольно вытягивая их вдоль тела.

– Бандитка, мне кажется, все, что я сейчас скажу, будет граничить с оправданиями.

– Ты должен хотя бы попытаться помочь мне понять. Потому что, если ты этого не сделаешь, я всю оставшуюся жизнь буду думать о том, что то, как ты со мной общался прежде, было ложью, какой-то уловкой. Я не хочу так о тебе думать. Но выбраться из ямы боли и недоверия самостоятельно не смогу.

Глаза Айдина по-прежнему прикованы ко мне, но я чувствую неожиданную отстраненность. Как будто он сейчас стоит передо мной, а мысли его где-то совсем в другом месте. Он опускается на край кровати, словно груз на его плечах вдруг стал слишком тяжелым, чтобы и дальше нести его. Ребята почти одновременно обхватывают меня, чтобы в буквальном смысле поддержать, когда я услышу признание.

Айдин смотрит на Эврина, и тот кивает.

– Чуть больше десяти лет назад мы пытались выследить ламий. Они очаровывали людей и вытягивали из них деньги, и нам было поручено уничтожить их. Когда нам наконец-то удалось найти их гнездо, начались первые странности. Внутри оказалось восемь ламий, поэтому они особо не сопротивлялись, но когда Лахлан собрался убить одного из них, этот ламия вдруг узнал его и стал расспрашивать, как он здесь оказался. Сначала мы подумали, что это какой-то бред. Мы повсюду искали Вона и остальных, но нигде не нашли. Думаю, большинство из нас к тому моменту смирились с тем, что они убиты. Поэтому, когда ламия пустился в свои хаотичные расспросы о том, как Лахлан оказался в гнезде, никто из нас не вспомнил про Вона. Но когда он произнес имя Адриэля, все стало ясно: ламия принял Лахлана за Вона. Это был первый клочок информации, который мог дать нам хотя бы намек на то, что случилось с Воном, Иден, Лансом и их партнерами.

Айдин кивает в сторону близнецов, и я понимаю, что Иден и Ланс – имена их родителей.

– Мы потратили на этого ламию почти месяц, но он был как Джокер и суперзлодей Загадочник в одном лице: все, что он говорил, не имело смысла. Он то и дело кричал о том, что они украдут нашу магию, но мы не обращали на это внимания, считая пустой угрозой. Впрочем, ближе к концу он начал рассказывать о том, что Вона уничтожил какой-то ребенок. И что этот ребенок на самом деле был не тем, за кого его принимали. Нам так и не удалось добиться от этого ламии ничего полезного, и когда мы уже не могли больше слушать его бессмысленную чушь, Сильва покончил с ним. Мы вышли из этой ситуации еще более разбитыми. Лахлан переменился после пропажи Вона, но месяц, проведенный со свихнувшимся ламией, как будто что-то в нем надломил. Прошли годы, и мы похоронили эти воспоминания, пока однажды, из ниоткуда, не появилась ты. И в тот самый момент, когда в машине прозвучало твое имя, оно раскопало в нас безумные речи того ламии. Мы не понимали, что нам с этим делать, что нам делать с тобой, и потому решили быть начеку.

Айдин качает головой и смотрит на свои большие руки, после чего вновь обращает ко мне полный мольбы взгляд.

– Ты так могущественна. Ты была могущественна еще до своего Пробуждения, и только время покажет, на что ты способна теперь, когда тебе открылась вся твоя магия. Каждый раз, когда я пытался увидеть в тебе невинную девушку, ты совершала что-то невероятное и я не мог не задаваться вопросом, что имел в виду тот ламия. Очевидно, что ребенком, о котором он говорил, была ты, но что он имел в виду, когда сказал, что ты не та, за кого тебя принимают? Мы просто не могли не подозревать тебя, а значит, не быть настороже. Нам и прежде не хватало множества кусочков пазла, а когда появилась ты, все то немногое, что, как нам казалось, мы знали, обратилось в прах. Что нам оставалось делать, Бандитка?

Я отвожу взгляд от Айдина и встречаюсь с ореховыми глазами Бастьена. Его эмоции скрыты, и у меня не получается прочесть, что именно он сейчас чувствует. Подозреваю, он не хочет, чтобы его чувства повлияли на мое решение о том, как мне дальше общаться с Айдином, – или на решение о том, возможно ли это общение в принципе.

– Я была ребенком, Айдин. Если мое существование каким-то образом убило Вона, а так оно, скорее всего, и было, что я могла об этом знать? Как вы могли видеть во мне – в ребенке – злодея?

– Дело не в этом, Винна, – умоляюще говорит Эврин.

Я вскидываю брови, и он тут же перефразирует свои слова:

– То есть, возможно, в случае Лахлана отчасти дело было и в этом, но не для нас с Айдином. Для нас все сводилось к тому предупреждению, что ты не та, кем кажешься. После прочтения стало ясно, кто ты. Наши подозрения, что, возможно, ты чей-то шпион, трансформировались в понимание, что ты нечто большее, чем кто-либо из нас вообще мог представить, – Страж. Впервые мы поняли, что ты не представляешь угрозы, по крайней мере не так, как мы думали. У нас наконец-то появились ответы.

Я делаю глубокий вдох, не понимая, что чувствую по поводу всего этого. Я стала лучше понимать, но самой мне лучше не стало. Я надеялась, что, что бы там ни сказал Айдин, это сможет каким-то магическим образом стереть всю боль. Но я должна была догадаться, что, когда речь заходит о преданном доверии, не существует никаких быстрых способов исправить содеянное. Не всегда можно склеить то, что однажды было разбито.

– Это не оправдывает ваше поведение. Это не извиняет ваши безжалостные и бесчувственные поступки, – говорит Айдину Вален, облекая мои чувства в слова.

Айдин встречается взглядом с Валеном.

– Знаю. Как я и сказал, не хочу, чтобы звучало так, будто я оправдываюсь. Я не идеален. Эврин не идеален. Никто из нас не оказывался в такой позиции. Мы облажались. Но мы учимся и становимся лучше. Так устроена жизнь – или, по крайней мере, так она должна быть устроена.

Я пытаюсь поставить себя на их место. Поступила бы я иначе? Смогла бы рассмотреть истину сквозь подозрения и сомнения? Черт. Даже я не знала этой правды; как я могу ожидать, что они ее предугадают? Мне хочется возмутиться – он мог бы все рассказать мне, но сделала бы так я сама, выложила бы свои карты тому, кто, как мне казалось, мог использовать их против меня? Не знаю.

Раздумывая над услышанным, я оглядываюсь и встречаюсь со взглядом глубоких карих глаз Эврина.

– Почему ты никогда не лечил меня? Райкер однажды спросил меня об этом, но я так и не смогла найти ответ.

– Я дважды пробовал: сразу после того, как Лахлан напал на тебя, и после того случая в машине, когда ты пришибла Кигана. Но ты не хотела, чтобы я к тебе приближался. – Он делает нерешительный шаг вперед. – Столько всего происходило, и последнее, чего я хотел, это принуждать тебя к чему-то лишь потому, что я считал это необходимым. Я не хотел давить на тебя или решать за тебя, как это делал Лахлан. Наверное, мне стоило объясниться. Я не знал, как к тебе подступиться. Я всегда был тихим и предпочитал оставаться в тени. Я решил, что раз ты знаешь, что я умею исцелять, то придешь ко мне, когда почувствуешь в этом необходимость.

Эврин чуть улыбается, глядя на меня.

Я вспоминаю случай в библиотеке, когда он попытался подойти ко мне после нападения, и другой – как я отреагировала, когда шла обратно к машине после того, как шарахнула Киган, и все те случаи, когда Эврин исцелял Айдина после наших спаррингов. Он прав, я сказала, что не хочу, чтобы он или кто-либо еще ко мне приближались. Из-за всего, что происходило с остальными и в целом вокруг меня, я относилась к нему с сомнением и недоверием.

– Есть еще что-то, что мне нужно знать, прежде чем мы встанем на путь преодоления всего этого? – спрашиваю я у обоих. – Подумайте хорошенько, потому что с этого момента я не собираюсь больше мириться с секретами. Хватит с меня Талона, да и вас тоже. Я достигла своего предела. Так что если вы ждали подходящего момента во всем признаться, сейчас самое время.

В комнате воцаряется тишина. Я чувствую дыхание парней, то, как поднимается и опускается грудь у каждого из них. Ровное синхронное движение расслабляет меня, и я нахожу в этой простой близости больше успокоения, чем в чем-либо еще. Мы все связаны, и осознание этого помогает мне обрести равновесие, так сильно мне сейчас необходимое.

– Секретов больше нет и, клянусь, не будет, – говорит Айдин. – Мы исправимся, Винна.

Я киваю в ответ. Каким бы тяжелым и неловким ни был этот разговор, он снимает с моих плеч часть тяготящей меня боли. Там, где раньше была только горькая обида, теперь появилась надежда, и, думаю, с учетом всего, что произошло за последний месяц, это уже достижение.