Дождь усилился. Небо потемнело, тучи набрякли. Казалось, что они вот-вот разрешатся чем-нибудь не очень приятным, новым всемирным потопом или ужасным снегопадом, за которым на нас обрушатся лавины и нескончаемые ужасы ледникового периода.

Как назло, дороги заполнились машинами, и мы несколько раз встревали в пробки. Минут через сорок, наконец, добрались, и когда приехали на кладбище, случилось чудо — дождь стих, а в небе появился просвет, как небольшой намёк на то, что вечная жизнь будет обязательно доброй и светлой. Нужно только захотеть и очень постараться.

Мы въехали в распахнутые ворота и по узкой дороге двинулись между торговых рядов. Сегодня они оказались пустыми. Кладбище было не тем, где был похоронен опер Бешеный и куда мы ездили с Кукушей.

— Куда ехать, ты знаешь? — спросил Кукуша.

— Подъезжай к будке смотрителя, — ответил я и махнул вперёд.

Он проехал дальше, выехал на маленькую площадь и остановился у избушки с крышей, покрытой рубероидом. Удивительное дело, за тридцать лет почти ничего не изменилось. Дорога стала у́же из-за того, что по всей длине по обочинам прибыли могилы, и деревья разрослись.

Кладбище называлось в народе старым и тридцать лет назад, потому что здесь уже тогда никого не хоронили. Хоронили только блатных, но не тех блатных, которые уголовники, а тех, кто приходил по блату. Дохоранивали ещё кого-то в могилы родственников. Можно было договориться о захоронении в старой заброшенной могиле. Правда решить этот вопрос было не так уж и просто.

Я зашёл в избушку, в небольшую бытовку. Здесь было в принципе опрятно. Стояли достаточно современный офисный стол, стулья. У стеночки за шкафом расположился больничный, обтянутый дерматином диван. На стене висел календарь с передвигающимся красным окошком. Пахло растворимым кофе и дачей…

За столом сидел парняга лет тридцати пяти, в куртке и джинсах, с короткой стрижкой. Своим видом он демонстрировал, что кладбище по сути есть портал в прошлое. В данном конкретном случае это ощущалось не только из-за того, что вокруг находились могилы.

Здесь время остановилось ещё и потому, что внешний вид этого парня ничем не отличался от вида такого же парня, который наверняка сидел здесь и тридцать лет назад.

— Здрасьте, — сказал я.

Он записывал что-то в большой ежедневник. На меня даже не глянул. Я подождал немного. Он дописал, бросил ручку, повернулся на стуле и молча кивнул.

— В пятницу у нас тут похороны будут, — сказал я. — Гафарова Роза Каримовна.

— В эту пятницу, — кивнул он и полистал свой гроссбух, обтянутый искусственной кожей.

Снаружи раздались голоса, затопали ноги, будто обивая грязь. Дверь открылась, и в контору зашёл работяга в измазанном комбезе и в спортивной шапочке.

— Саня, — бросил он смотрителю, но тот не обратил на него внимания.

— Да, будут, — ответил он мне.

— Сегодня могилу должны готовить.

— Точно, — сказал он и кивнул на работягу. — Вон копщик. А в чём вопрос?

— Проверить хочу.

— Чё проверять-то? — удивился копщик. — Яма как яма. У меня этих ям за день знаешь сколько…

— Так вырыли уже? — нахмурился я.

— Нет, сейчас как раз собираюсь, — сказал он. — Спросить хотел, где это?

— Степаныч, там надо плиту ещё проверить, — кивнул Саня, — сняли или нет.

— А, это та, что Андрюха мне показывал? Выложена плиткой, да? — уточнил работяга.

— Да, — подтвердил Саня. — Она самая. Иди, короче, посмотри. Если плиту не сняли, придёшь, скажешь. Я им позвоню.

— А если плиту не сняли? — нахмурился я. — У нас утром завтра…

— Там плитка отваливается, кстати, — вклинился Степаныч.

— Завтра утром тогда выкопаем, — пожал смотритель плечами. — Успеем.

— Так что, не ходить, что ли? — спросил Степаныч.

— Степаныч, блин, — прикрикнул смотритель. — Чё ты меня бесишь? Иди, я сказал. Если плита сдвинута, копай. Если не сдвинули, скажешь мне. Будешь утром копать. Чё не ясно?

— Да понял, понял, — махнул рукой копщик.

— Степаныч, — кивнул я, — а можешь подстелить что-нибудь, тряпку там, нетканку какую-то, чтоб всё не измазать?

— Возьми там, под навесом, — скомандовал смотритель.

Мы вышли.

— Один что ли, копать будешь? — спросил я.

— А чё, вдесятером надо? — усмехнулся он.

— И сколько в среднем тратишь на могилу?

— Сорок минут.

— Ничё ты, матёрый. А быстрее можешь?

— Не пробовал. А чё спешишь? Не успеешь, думаешь?

— Да нет, не думаю, — кивнул я. — В гости к Богу не бывает опозданий. Хочу посмотреть, как ты рыть будешь.

— С хера ли? Мне инспекторов не надо.

Я достал две тысячи и сунул ему в мозолистую и чёрную, как на картинах соцреализма, руку.

— Покажи как проехать на машине.

— Ладно, я пойду по дороге, езжай за мной, — кивнул он и сунул денежку в карман.

Он зашагал по узкой, засыпанной облетевшими листьями дорожке, а мы с Кукушей медленно двинулись за ним.

— Капец, конечно, как всё клёном заросло, — покачал головой дядя Слава, глядя по сторонам. — А вон, видал? Памятник. Видишь, на углу? Курганов, тот самый, который при советах директором торга был.

Надо же, кругом знакомства… Вели мы его в своё время. Да только отбрыкался он от нас. Кручёный зараза. Круговую поруку устроил. Дерзкий, отчаянный, хотя ему уже за шестьдесят тогда было.

— Такие дела воротил, — покачал головой Кукуше. — Кто бы знал. Ещё тогда ему прочили скорую смерть, а он до девяносто семи дотянул. В прошлом году только схоронили.

— Здесь машину бросайте, — крикнул Степаныч и махнул, чтобы мы прижались к могилке на краю.

Мы вышли и пошли по сырой траве, по опавшим листьям, между старых провалившихся могил и покосившихся памятников заброшенного царства мёртвых.

— Вот она, — кивнул копщик и показал на гробницу, стоявшую чуть особняком.

Роза всё подготовила основательно и качественно. Могила выглядела как постамент, залитый бетоном и обложенный плиткой под гранит, высотой сантиметров сорок. Это была последняя цитадель Эдика Калякина, а теперь вот и её. Бетонная крепость, которую не возьмут дикая, ломающая асфальт трава и молодые побеги клёнов. Не возьмёт эту цитадель ни стужа и ни зной, и даже постоянное гуляние проседающей и вспучивающейся земли долгие годы не сможет сломить силу армированного железной арматурой бетона.

Плита была сдвинута. Плитой они называли тонкий кусок гранита, примерно три сантиметра, который прикрывал дыру в постаменте. Дыру, в которой скоро выроют могилу для Розы.

Кукуша сел на лавочку, а я подошёл к Эдику. Ну, здравствуй, дружбан. На портрете он был молодым и не похожим на себя, как и многие другие кладбищенские портреты.

Не жалею, не зову, не плачу. Всё пройдёт, как с белых яблонь дым… Любил он Есенина, декламировал часто. Часто и с чувством, девчонки с ума сходили…

Степаныч расстелил грязное полотно и принялся копать. Я подошёл поближе и начал пристально и внимательно наблюдать. Земля. Корни.

— Черепушку-то не боишься увидать? — хмыкнул копатель. — Могила-то не новая.

— Так говорят, бояться живых надо, а не мёртвых.

— Верно говорят, — кивнул он.

Он копал споро, как машина, не останавливаясь. Лопату сжимал голыми руками, и она казалась продолжением жилистого тела. Крепкий Степаныч вонзал штык в сырую землю и откидывал на грязную ткань. Раз-два. Раз-два. Раз-два.

Вдруг лопата звонко стукнулась обо что-то. Сердце обожгло, и я подался вперёд.

— Что там?

— Не кости, не боись. Кости так не звякают

— Покажи.

— Ну, смотри, если надо…

Это оказался камень. Потом попались ещё два. Один большой, один маленький. И чем глубже в землю уходил Степаныч, чем опускался ниже, тем меньше оставалось надежды, что клад находится именно здесь.

— Засёк время? — спросил он, выбравшись из глубокой могилы.

— Сорок одна минута, — ответил я, глянув на часы.

— Ну вот, я же говорил, — он ухмыльнулся.

Он выбрался наверх, воткнул лопату в кучу и достал из кармана сигарету. Щелчком выбил одну, вытянул из пачки губами и щёлкнул зажигалкой. Затянувшись горьким дымом, выдохнул и закашлялся.

— Плитка в двух местах отходит, — показал он сигаретой. — Вон там на углу и вот тут.

Действительно плитка, закрывавшая торец могилы со стороны Эдика отвалилась, и с той стороны, где копал Степаныч — тоже.

— Сейчас-то уж смысла нет, — сказал он. — А летом надо сделать, а то вся отлетит нахер. Ну что, доволен ямой?

— Нормально, — кивнул я.

— Нормально? — возмущённо повторил он. — Идеально, а не нормально!

— Идеально, Степаныч, — подтвердил я.

— О! А ты говоришь. Непонятно только, почему на кирпич плитку-то положили. Вроде бетонное основание. Видать, что-то там выравнивали. Строители, бляха, руки в стороны растут. Не могли нормально сделать. Понаберут бомжей, а те за пузырь валяют на отцепись. Беда, начальник. Кругом беда…

То, что в часах, не всё, а что-то имеется ещё внизу, сказала мне Роза на прощание. Внизу чего? Внизу чего?

Я прокручивал эту мысль раз за разом, но ответа пока не находил. В могиле, кроме трёх камней не нашлось ничего другого…

— Ладно, поехали, — кивнул я Кукуше. — Давай, Степаныч, не хворай.

— И вам того же, — усмехнулся он и снова затянулся сигаретой. — Посижу, отдохну малость.

Он кивнул нам вслед, а мы двинули к машине.

— Ну что, к Жучке не передумал ещё? — спросил Кукуша.

— То, что в часах — не всё, ещё внизу…

— Чего?

— Да, говорю, поехали, посмотрим на эту Жучку. Сучку…

— Ты чего, племяш?

— Да блин…

— Ты думал, там спрятано чего? В могиле?

— Была мыслишка, — кивнул я. — Была…

* * *

Мы приехали на авторынок на аэропортовской трассе. Никакого лоска и никаких примет нового времени не было и в помине. Площадка, огороженная сеткой-рабицей, была отсыпана мелким отсевом, в ямах стояла вода, а машины относились к категории «третий сорт не брак». Будка-офис была кривой и старой, похожей на кладбищенскую.

— Сегодня ты меня по погостам решил прокатить? — покачал головой Кукуша. — Там человечки, тут машинки…

Кукуша, въехав на площадку, подкатил прямо к будке. Я вышел из машины и дёрнул дверь. Она не поддалась. Тогда я постучал и заглянул в окно. Оно оказалось затянутым шторкой, и я постучал опять, сильнее и громче.

— Есть кто живой? Алё, гараж!

Никто не ответил, но внутри послышалось шевеление. В окно выглянула злая пучеглазая морда. Выглянула и снова спряталась внутри. Дверь никто открывать не собирался.

Тогда я начал долбить в неё кулаком, как кувалдой. Наконец она распахнулась, и на пороге возник взъерошенный и кривой чувак, с седыми волосами, торчавшими, как перья у индейца. Роста он был невысокого, но выглядел агрессивно.

— По башке себе постучи, баклан! — залаял он обнажив крупные кривые зубы.

И правда, Жучка. Удивительно, как точно иногда народ лепит кликухи.

— Чё такое-на! — рявкнул он. — Не открывают, жди, сука! Ты кто⁈ Чё те надо⁈ Все тачки выставлены. Ходи да смотри-на!

— Ты Жучка? — поинтересовался я.

Он замер, открыл рот, выпучил глаза и чуть не взорвался. Видать в лицо ему такое нечасто говорили.

— Чё⁈ — завопил он. — Кому Жучка, а кому Евгений Петрович! Оборзели молокососы!

— Так ты или нет? — кивнул я.

— Сука, я тебе щас! — он разразился ругательствами, но тут же притух, когда из машины вышел Кукуша и медленной неторопливой походкой подкатил к нам.

— Братан, ты Жучка или нет? — спросил он.

— Вы кто такие? — ощерился чувак. — От кого?

— От кого? От жмура одного! — подмигнул Кукуша.

Жучка нервно переводил взгляд с него на меня. Его потряхивало, как пса.

— Раз пришли, значит, дело есть, — сказал я и подался вперёд. — Зайдём внутрь, там потрещим.

Жучка отступил, пропуская меня и Кукушу в своё логово.

— Стало быть, Жучка — это ты, правильно? — спросил я, уперев ему палец в грудь.

— Дело у нас к тебе, — хрипло сказал Кукуша и почесал подбородок рукой в перстнях.

Жучка сразу сдал назад.

— А, братва, здорово. Что сразу не сказали, что свои? Проходите. А то тут шастают всякие, шваль разная. Понятия не имеют, наглые твари. Купца не желаете?

Я встал посреди конторы и осмотрелся. Кандейка была обита изнутри фанерой. Было это много лет назад, и фанера давно почернела и выгнулась. На топчане валялась засаленная ветошь. В углу стояла стопка старой резины, а на полу лежали две магнитолы, а чуть дальше — погнутые, выщербленные алюминиевые диски. Пахло машинным маслом и соляркой. Бумаги на столе были мятыми, со следами горюче-смазочных материалов.

Я уселся на старый облезлый стул, дядя Слава — за Жучкин стол, а хозяин присел на топчан.

— Агрегат подыскиваете? — спросил он.

— Подыскиваем, — кивнул я. — Нужен ниссан премьера, старый, возраст пятнадцать-двадцать лет. Но чтобы нормальный, неприметный, но на ходу.

— Обязательно ниссан? — нахмурился Жучка.

— Хотелось бы, — кивнул я.

— Был у меня такой, даже два, но оба… — он замолчал, думая, как сказать, потом махнул рукой, — короче, нету сейчас. Скоро снова будет, но его подшаманить придётся. Дверь, крыло.

— Сколько?

— Для своих? Для своих пятьсот штук.

— Неслабо, — нахмурился я.

— Ты знаешь сейчас какие цены? — оправдываясь воскликнул он. — Думаешь, мне даром тачки достаются? Бизнес херовый.

— Как они тебе достаются не будем уточнять, — ухмыльнулся Кукуша.

— А это не та ли тачка, что у тебя дёрнули недавно? — прищурился я, а он напрягся. — Недалеко от областной. Во дворе стояла. На ней парень с девкой ездили. Алкаши. Не эта? Цвет тёмно-синий и магнитола не фурычит. А ещё сиденье переднее пассажирское прожжено сигаретой.

— Она самая, — настороженно кивнул он.

— Супер, — удовлетворённо кивнул я. — Вот её-то мне и надо. Во сколько там ремонт обойдётся?

— Сто сорок, как с куста, — не задумываясь, ответил он. — А может и сто шестьдесят. Сейчас цены, я тебе скажу, даже на эту рухлядь.

— Она на ком, на тебе числится?

— На мне. Родненькая моя.

— А сейчас она в ментовке, да? — кивнул я.

— Ну да. Я сказал ведь, что ещё не готова.

— А когда отдадут?

— Да кто их знает. Говорят, хотят к этому угону ещё мокруху прицепить.

— Короче так, — сказал я и из своей спортивной сумки достал две пачки пятисоток.

В глазах у Жучки вспыхнул огонёк.

— Сто мало, братва, — покачал он головой.

— Хватит на ремонт, — кивнул я. — Скажешь ментам, что угона не было.

— Как я скажу? — выпучил он глаза. — У них заява моя.

— Напиши новую. Скажи, ошибся. Забыл. Дал товарищу покататься.

— Какому товарищу?

— Тому алкашу. Он за десятку бабу свою тебе отдаст, не то что заявление подтвердит.

— Генке что ли?

— Да хоть Генке, хоть Ленке. Без разницы. Тема такая. У следаков сейчас очко горит. Кент, на которого хотели мокруху повесить и угон твоей лайбы, сполз. А дело закрывать надо, мусора уже наверх доложили. Так что дальше сам кумекай, кем и как они дыру будут затыкать.

— Я под мокруху… — взвизгнул он, как обиженная собачка, но я его перебил.

— Ну какая мокруха, если ты Генке дал покататься. Пусть ищут дураков в другом месте. Ты понял?

— Ты понял, братан? — хрипло, с интонациями крёстного отца, спросил Кукуша. — Тебе люди по-человечески объясняют. Ещё и бабки ни за хрен, а от чистого сердца дают. Чтоб ты порадовал себя и старушку-маму. Ведь если они твою тачку под мокруху подведут, тебя и дёрнут, братан. У них фигурант сдулся. Все следаки зубами щёлкают. У тебя сколько ходок?

— Две… Но по мокрому делу нет, я же никогда… — замотал головой Жучка. — У меня вот, чистый бизнес!

— Да кого это волнует, когда надо дело закрывать? Оно на федеральном контроле, братан. Тут пацаны твою шкуру спасают, ещё и греют тебя. Вкурил, братуха?

— Вкурил, — кивнул Жучка. — А ты кто есть, добрый человек?

— Славик Плешь, — ответил Кукуша.

— Слыхал, слыхал, — заявил Жучка. — Да не вопрос, пацаны, всё порешаем. Генка мне до хера бабок торчит. Я ему часть долга скину и все дела.

— Я, — прорычал дядя Слава Плешь, — ничего плохого говорить не буду. Наоборот, скажу только хорошее. Скажу так, я верю, что ты продолжишь заниматься своим бизнесом. И никто тебя не тронет. Никакие легаши и никакие другие упыри не придут и не разобьют твои тачки и не сожгут здесь всё. В общем, желаю тебе процветания и хороших бабок.

Жучка сглотнул.

— Я понял… Благодарю.

— Всё, бывай.

— Так это… может, тачку какую-нибудь? — спросил он.

— Может, когда и понадобится, — ответил Кукуша.

— Дождёмся, когда ниссан из ремонта выйдет, — сказал я.

— Если что, у меня тут крузак десятилетний. Отличный. Пробег небольшой. То, что надо. Чисто пацанский агрегат. Там правда дыра в двери была, но мы сделали, комар носу не подточит. И документы реальные, всё путём. Из Казани пригнали.

— Ну-ка глянем, — подмигнул я Кукуше.

Жучка отвёл нас к покосившемуся ангару из профлиста в дальней части площадки.

— Машина в мастерской у меня, — пояснил он.

Мы зашли, увидели несколько разобранных тачек, а в центре гаража стояла Тойота, ещё совсем недавно принадлежавшая вьетнамцу по имени Харитон…

— Слушай, этот Жучка может и стукануть, он сто процентов на крючке у ментов, — вздохнул Кукуша, когда мы ехали в сторону дома.

— Но сделать надо было что-то, правда? Зачем мне, чтоб тачка эта висела надо мной.

— Ну да-да, — кивнул он. — А пальчики, если что, так ты просто хотел её купить вот и все дела.

— Какие пальчики? Не было угона, не будет и пальчиков.

— Точняк. А чё это мы насухую едем, без музона?

Он протянул руку и включил радио

Губы твои, как маки

Платье по моде носишь

Себя ты ему раздаришь

Меня же знать не хочешь…

Меня передёрнуло, и я отвернулся к окну. Не любил я эту песню. А вот Катя… Катя любила. Она вообще всякую хрень любила, как жизнь показала… Кукуша вдруг начал прихлопывать пальцами по рулю и хрипло подпевать:

А я нашёл другую

Хоть не люблю, но целую

А когда я её обнимаю

Все равно о тебе вспоминаю…

* * *

Когда мы вернулись в город, я попросил Кукушу высадить меня у грузинской кафешки. Зашёл и заказал хачапури, два шашлыка, ещё какую-то мелочёвку, хинкали, пхали, в общем целый стол. Минут через пятнадцать вынесли мой заказ, упакованный в пластиковые коробочки, сохраняющие тепло. Я загрёб это всё и, перейдя через дорогу, зашёл в подъезд к Альфе.

В подъезде, как всегда было холодно. И, как всегда, в последнее время, я почувствовал себя здесь неуютно. Я поднялся, встал перед её дверью и постоял немного, прислушиваясь к своей прозорливой мыши. Она молчала, разок царапнула, но это не в счёт. Открывать своим ключом я не стал. Позвонил в дверь.

— Кто там? — почти сразу раздался испуганный голос.

— Это я. Сергей.

Сердце забилось, но тут же щёлкнул замок, и дверь открылась. Альфа удивлённо и обрадованно прошептала:

— Серёжа!

— Точно, Елена Владимировна. Я. Хотел вот спросить, не проведёте ли вы со мной дополнительные занятия по литературе.

— По литературе? — нахмурилась она и отступила назад. — Что ж, это можно. Заходи.

— Только давайте, пожалуйста, без теории.

— Без теории. Хочешь сочинение сразу?

— Ха-ха-ха, — я засмеялся. — Ну, можно и так сказать. Предлагаю что-нибудь сочинить. Держи.

Я протянул ей пакеты с едой и сердце сразу успокоилось, в груди разлилось приятное тепло.

— Ничего себе, что это ты принёс? — спросила она, удивлённо разглядывая пакеты.

Она стояла босая. На ней была надета длинная розовая футболка, похожая на короткое платье.

— Это конфеты и шампанское, — усмехнулся я.

— А пахнет шашлыком, — покачала она головой. — В принципе тоже неплохо.

— Тогда давай срочно употребим. Пока не остыло.

— Откуда же это богатство? Из грузинского, что ли?

— Ага.

— Это ты здорово придумал. У меня, честно говоря, с едой не густо.

— Ну конечно, у тебя вся пища духовная, да?

Она улыбнулась с небольшой грустинкой:

— Ну, типа того… Если честно, я не думала что ты придёшь, вот и не покупала ничего…

— Почему не думала?

— Ну… — пожала она плечами. — Ты злился на меня. Вчера вон или когда, даже доброго слова не сказал в классе, не улыбнулся… Не знаю…

Я потянулся, чтобы её обнять, но она увернулась. И мышь заволновалась, закрутилась на месте…

— Погоди… Хочу сказать до того, как мы начнём… ужинать.

— Что сказать? — нахмурился я. — Что ты теперь хорошая девочка?

— Хотела сказать, что мне звонил Виктор.

Я зарычал.

— Нет-нет, подожди, подожди. Он позвонил, но я не сняла трубку. Я занесла его номер в чёрный список. Так что теперь он не сможет мне позвонить. Никогда. И у меня возникло чувство, что я теперь совсем другой человек…

Я вгляделся в её глаза.

— Ну что, молодец я? — тихо спросила она.

— Алёнка, ты молодец, — кивнул я и погладил её по голове. — Ещё какая молодец. Значит, не всё ещё пропало. И кашу с тобой в теории варить, конечно, можно.

— В теории? — воскликнула она, широко открыла глаза и махнула пакетами.

— Но по результатам практических занятий ответ может измениться, — усмехнулся я.

— Балбес!

Она прыснула и пошла на кухню.

— Иди, где ты там потерялся?

— Руки зайду помою.

Когда я вышел из ванной и зашёл на кухню, там уже всё было приготовлено. Еда лежала в красивых тарелках. Посредине стола стояла бутылка вина и два бокала.

— Эх, не пьющий я человек, — хмыкнул я, — но ради компании пару глоточков пропущу.

— Ой, подожди… — она вдруг нахмурилась и приняла серьёзный вид. — А у тебя паспорт с собой? Покажи, а то я не уверена, что тебе уже исполнилось восемнадцать.

— Чего?

Она засмеялась.

— Усы, лапы и хвост не подойдут? — улыбнулся я. — Вместо паспорта.

— Усы и подделать можно. Ладно, поверю на слово. Помоги мне перенести всё это в гостиную. Не будем же мы с тобой пировать на кухне?

Мы перетащили яства и уселись на диван.

— Наливай, — предложила она и потёрла ладошки.

Я плеснул вина по бокалам.

— Ну… — задумалась она подняв бокал.

— За всё хорошее, — усмехнулся я.

— Романтик, — покачала она головой. — Давай.

Мы дзинькнули стёклышками, пригубили и набросились на еду. Но, слопав хинкали, я притормозил и откинулся на спинку дивана.

— Чего? — обернулась ко мне Альфа. — Ешь, остынет. Ты что, насытился уже?

— Насытился ли я? Ты спросила, насытился ли я?

— Ну да, — кивнула она.

— Нет, я не насытился. Я невероятно далёк от насыщения, — ответил я. — Но я не ем. И тебе не советую.

— Почему? — удивилась она.

— Потому, что очень скоро я начну тебя жать и мять.

— Какой ужас, — прошептала Альфа и сделала испуганные глаза. — Какой кошмар.

Она засмеялась. Она немного захмелела от вина и от еды. И, может быть, от спокойной обстановки. Может быть, каждый вечер, оставаясь одна дома, она со страхом прислушивалась к шагам на лестнице. Выглядывала в окно. А может, терзала себя дурацкими мыслями. В любом случае сейчас всё было совсем по-другому. Она выглядела безмятежной, и она смеялась.

— Лен… — сказал я и замолчал.

— Что?.. — тихо ответила она

Она тоже откинулась на спинку. Повернулась ко мне и смотрела мне в глаза. Я протянул руку. Провёл пальцами по её щеке. По шее. По плечу. Она ответила и вздохнула, чуть передёрнув плечами. Футболка, в которой она сидела, мало что скрывала. Я заметил, как одновременно с моим прикосновением ткань на ней натянулась и через неё проступили острые шишечки.

Не дожидаясь, когда я схвачу её и начну жать и мять, как я угрожал минутой раньше, она потянулась ко мне сама, обхватила за шею, привлекла к себе и поцеловала.

Всё случилось там же, прямо на диване. Никаких кроватей, никаких постелей, никаких удобств. Страсть в моменты, когда она только разгорается, бывает нетребовательной к удобствам и пожирает всё. Ей нет ни до чего дела. Нужно только больше огня. Много, очень много огня.

Но даже в такие моменты, когда двое сливаются в одно целое, каждый из них остаётся наедине со стихией, как и в случае со смертью… Так что, я не знал, провалилась или вознеслась на крыльях этой страсти моя учительница по литературе.

Сам же я провалился и улетел в далёкую и непроглядную даль. Перестал различать и цвет, и запах, и вкус. Зато слышал хрипы, и стоны. И чувствовал огонь. Всем телом. Дикий, обжигающий, пожирающий меня.

В какой-то момент показалось, что весь этот месяц был сном, что я впал в кому и всё, что со мной случилось здесь, было лишь видением. А теперь я пришёл в себя и вернулся к своей обычной жизни. И к своей женщине, которая хрипела и задыхалась в моих объятиях от счастья и неимоверной любви, от такой, которую вынести невозможно.

Это было похоже на наваждение. На фантазм. И ещё немного на смерть в зимнем лесу.

А потом… А потом, когда всё это кончилось. Когда и силы кончились, и мысли ещё не пришли в порядок, мы лежали на диване и смотрели в небо. Вернее, в потолок, и только я. Голова Альфы поднималась и опускалась, покоясь на моём животе в такт моему дыханию.

Кончиками пальцев она легонько водила по моей груди, выписывая замысловатые заклинания. А я гладил её по голове. Волосы, заплетённые в косу, растрепались и Алёнка не выглядела похожей на училку. Она была похожа на обычную девчонку, которая только что хорошенько позанималась любовью.

— Серёж…

— Да, Алён…

— А кто такая Катя?

— Не знаю, — беспечно пожал я плечами.

Вот только сердце моё сжалось и заныло, а мышь расслабленно-балдеющая, где-то там внутри подскочила и понеслась галопом по всем внутренностям.

— А мне кажется, знаешь, — сказала Лена, приподняла голову и легонько поцеловала меня в живот. — Потому что ты меня два раза назвал этим именем… Гладь, гладь! Что ты перестал гладить? Гладь…