Пароксизм. – Призвание. – Лафейма. – Утонченные. – Засада. – Английские повесы. – Подземелье. – Ложный отец Ансельм. – Дуэль возле исповедницы. – Бедные монахини. – Труп в святом месте. – Герцогиня садовником. – Королева и кардинал.

Уезжая с грустью с кардинальского бала, Анна Австрийская возвращалась в Лувр в своей карете, в которой восходящее солнце освещало изнуренный черты ее величества. Ранний горожанин узнавал экипаж королевы не по великолепному убору четырех андалузских лошадей – подарок Филиппа IV, но по золотым рельефным украшениям, окружавших дверцы из венецианских стекол. Госпожа Шеврёз с трудом вырвала государыню из последних групп танцующих, где Бэкингем удерживал ее, как магнит удерживает железо.

Давно уже Людовик XIII и Мария Медичи оставили бал; но этикет не занимал Анну, любовь, даже увенчанная, забывает часто собственное достоинство, она охотно вмешивается в толпу, чтобы упиваться ропотом вздоха, сладостно трепетать от пожатия руки. Пока полусонные музыканты извлекали бы звуки из своих инструментов, пока хоть одна свеча горела бы в люстре, споря с рассветом, королева участвовала бы в кадрилях, продолжавших удовольствия ночи. Ришельё также бодрствовал; он постоянно следил за всеми движениями королевы и старался: по движению ее губ угадать интимный смысл слов, с которыми она обращалась к английскому министру. Фаворитка, не смотря на свое влияние на кардинала, не могла отвлечь его от этого внимательного наблюдения. Она читала на его лице выражение страшной ревности, которую дурно прикрывала коварная улыбка его эминенции. Действительно трудно было не разделять подозрений ревнивого наблюдателя. Беспорядок в дамской прическе и наряде, являющейся на многолюдном бале, не был достаточен для объяснения того положения, в каком находилась королева: по колебанию ее груди, по задумчивым взорам влажных глаз, по небрежной позе всей ее особы, можно было заметить следы того могущественного волнения, с которым перестали уже бороться и над которым хотят восторжествовать. Герцогиня, пораженная этими признаками страсти, которую все могли заметить, подошла к супруге Людовика XIII и затронула самую чувствительную струну – кокетства, объявив, что королеве невозможно долее оставаться на бале, так как туалет ее измят и черты лица утомлены, что при дневном свете произведет неприятное впечатление. Только этого и требовалось: через пять минут Анна Австрийская в сопровождении фаворитки быстро на андалузских лошадях проехала пространство, перерезанное еще кустарниками, лугами и возделанными землями, которое отделяло тогда Люксанбург от королевского дворца.

– Не оставляйте меня Мари, сказала королева герцогине, когда они возвратились в Лувр: – самое большее удовольствие, которое вы мне можете доставить, это не покидать меня в настоящую минуту. Я чувствую потребность иметь возле себя какое-нибудь любимое существо. Я не усну, о я не в состоянии уснуть… эта движущаяся толпа… эти тысячи огней… звуки музыки, проникающие в сердце – все это кипятить кровь. Я чувствую, что горю.

– Ах, ваше величество, отвечала госпожа Шеврёз, как бы недовольным тоном: – чем же я заслуживаю такую немилость? за чем же вы лишаете меня драгоценного доверия, которым я гордилась? Неужели ваше величество будете столько жестоки, чтобы скрываться от вашей Мари? О, я умру от этого.

И из глаз герцогини покатилось несколько слезинок.

– Ты плачешь, милый друг!… Как же мне жаль, что я тебя огорчила! Перестань! К тебе менее всех я могу иметь подозрения, относительно занимающего меня предмета. Я раскрою перед тобой сердце, которое совратилось с пути добродетели: дружба твоя мне посоветует, как снова взойти на прямую дорогу… ибо я сбиваюсь с нее, Мари, о, как сбиваюсь.

Потом, увлекаемая неодолимым желанием излияния, поддаваясь крайней необходимости ласкать любимое существо, Анна, прижав крепко к сердцу фаворитку, стала горячо целовать ей грудь, руки, плечи, орошая слезами.

– Лягте в постель, ваше величество, сказала герцогиня, при виде страданий, искавших облегчения: – вам необходимо успокоиться. Я проведу несколько часов возле вас на этом кресле.

– Нет, нет, Мари, это далеко…

Я не посмею на этом расстоянии открыться в том, что ты желаешь знать… потому что тогда трудно громко выговорить слово… И при том коронованные особы никогда не бывают одни. Король, этот человек, думающий только о ревности, находящий удовольствие лишь в том, чтобы заставить меня проливать слезы… – разве у него нет ушей во всех стенах этого дворца? Ты ляжешь со мной, я этого требую, приказываю… Закрой окна, опусти над моею постелью эти густые занавеси: я хочу быть защищена от малейшего луча света, я не должна краснеть даже перед тобою.

– Я позову какую-нибудь камеристку вашего величества.

– Зачем, герцогиня? Мне было бы крайне неприятно видеть в эту минуту здесь одно из лиц, веющих холодом этикета. Я утомилась от способа, которым эти люди выказывают мне уважение. Разве вы откажетесь сегодня раздеть меня?

– Это для меня было бы неописанное удовольствие, но я тоже не умею снять собственное платье.

– Ну, что же, я тебе помогу, Мари.

– О, никогда!

– Ребенок! Ведь я, скорее твой друг, нежели государыня. Полно. Начинай, а потом и я буду делать так же, как и ты.

Госпожа Шеврёз, действительно неловкая горничная, долго исполняла непривычную обязанность, возложенную на ее дружбу королевою. Наконец ей удалось раздеть последнюю. Анна Австрийская, понятно, оказалась еще более неловкой и исполнила свою обязанность не без разрыва нескольких кружев и тесемок.

Госпожа Шеврёз, как могла утешала королеву, но не помогла ей вступить на путь истины, стараясь скорее усыпать цветами запрещенную тропинку, на которую думала увлечь ее. Мало заботясь о принципах благоразумия, страстная до крайности и любящая молву о своих слабостях, герцогиня окончательно упоила королеву картиною счастливой разделенной любви. Наконец после продолжительного разговора Анна уснула на руках у фаворитки. И сонные грезы, бесполезно волновавшие королеву, извлекли у герцогини слезы сожаления, и из негодующей души ее исторглось восклицание: «О, Людовик, призрак человека! неужели для этих мучений она соединилась с тобой!»

В то время, когда за густыми занавесками своей кровати Анна Австрийская открывала свое сердце опасной сопернице, отец Жозеф, переодетый кавалером, скакал на почтовых по дороге в Лондон, чтобы предупредить последствия грешной наклонности королевы. С той же самой целью и в видах действовать непосредственно, кардинал приказал позвать Лафейма – это поочередно тонкое и жестокое орудие своей воли.

– Вы знаете герцога Бэкингема? – сказал он.

– Кого? этого павлина с красивыми перьями, явившегося из Англии ухаживать за нашими придворными дамами?

– Да. У меня есть для вас приказания относительно его.

– Благодарю, монсеньер! Я рад буду посмотреть, так ли скоро мой кинжал проникнет в сердце этого любезника, как его любовные стрелы в сердца наших красавиц.

– Прошу вас оставить этот разбойничий тон.

– Я создал язык, свойственный моим обязанностям, когда занимаюсь делами вашей эминенции. Я читал историю и знаю, что сеньор Тристан начальник дворца Людовика XI не говорил женским голосом.

– Господин Лафейма, я допускаю только половину сравнения.

– Как угодно. Что же я должен сделать при этой встрече относительно фаворита Карла I?

– Еще ничего решительного; но я поручаю следить за всеми его движениями, за каждым шагом, в особенности вблизи Лувра и Валь-де-Граса.

– Понимаю… Значит есть основание в молве, что этот англичанин подъезжает к королеве.

– Чтобы не скрывать от вас ничего, я полагаю, что он задумал это… Пока этот любезник будет видеть Анну только в обществе, мы станем держать его любовь на уздечке, но если он постарается найти какие-нибудь лазейки, необходимо, чтобы вы везде предупреждали его – вы как никто во Франции, умеете расставлять ловушки; если же в случае Бэкингем будет близок к исполнению намерения… вы меня понимаете, господин Лафейма? Но понимаете, что это в самом лишь крайнем случае. Бог дозволяет принести в жертву свое создание лишь для исполнения его святых законов, прибавил кардинал, подымая глаза к небу.

– Да будете так. И я могу надееться на управление Шампанью, которое эминенция обещали мне за первое значительное дело.

– Оно будет ваше, если дело, которое я вверяю вашей ловкости и опытности, принесет желанные плоды.

У Лафейма был отряд достойный его и состоявший из людей, описание которых будет не бесполезно. В Лувре бродили дворяне сомнительного происхождения, в бархатных вышитых плащах, гордо накинутых на тафтяные или атласные кафтаны, украшенные кружевами и позументами. Они носили широкие черные или серые шляпы с белыми или красными перьями. Они были вооружены тяжелыми шпагами, которые служили единственным истолкованием того, что они называли честью, которая не мешала им однако же плутовать в игре и грабить парижан, оставшихся вне дома в позднее время. Всегда готовые биться, они вызывали первого кавалера, которого им назначали в интересах как доброго так и дурного дела: кровь их по одинаковой цене готова была к услугам преступлению и добродетели. Таким образом, почти можно определить утонченных, хвастунов, которые ежеминутно рискуя жизнью в неверной игре поединков, делали лишь себе короткую перспективу существования и торасть мотать деньги, если они у них были. Из тех, у кого ничего не имелось, иные жили шулерством, другие подъезжали к богатым старухам и разоряли их. Некоторые увлекали девушек богатых семейств, соблазняли с спекулятивною целью, осуждая себя на женитьбу и занимали за большие проценты деньги у еврее Дибальи или у итальянца Дникомени, в ожидании приданого, которое таким образом проматывали прежде получения.

Некоторые, из самых дерзких, были такие, которые находили, что гораздо лучше похищать богатых наследниц добровольно или силой, и повенчаться у попа, не спрашивая согласия родителей. Наконец все эти кутилы, ухаживая за доверчивыми женщинами, увлекали их в трактиры или в бани – обыкновенные места проституции – в то время, когда легковерные мужья считали что их набожные половины были у обедни, в исповедальне или на проповеди. Правда что и в церквах даже во время, службы назначались свидания: попы нанимали исповедниц богатым любезникам и передавали некоторые талисманы суеверным вздыхателям, а потом искупали свой грех несколькими молитвами, несколькими поклонами.

Такова была милиция, в которой кардинальский Тритон набирал своих приспешников. Выйдя от Ришелье, он собрал их человек пятьдесят в одной таверне в улице Прувэр, сообщил им поручение и просил помочь ему.

– Клянусь святым Кристофом, сказал один из разбойников, это как нельзя более кстати для вас, мессир Ложейма, так как вы гоняетесь за управлением областями; но мы, ваши обыкновенные гончие, шатаясь по городу, получаем только шпорные удары, и было бы неблагопристойно, если бы мы не получили перевязку из пистолей чтобы наложить на свои раны.

– Собрать говорить правду, прибавил гасконский дворянин со свирепым взором, наматывая кончик уса на палец: – и клянусь эфесом своей шпаги, господин кардинал слишком хороший хирург, чтоб не наложить перевязки заранее.

– Да, да, воскликнули собеседники: – пистоли, много пистолей, мы не знаем ничего другого.

– Мой старый фонарь совсем разбит, сказал один молодой нормандец.

– В ландскнехте больше делать нечего, – заметил кавалер Бальбедор: – вельможи плутуют ловчее нашего брата.

– Я похитил уже трех девиц и был так несчастлив, что меня не принудили жениться ни на одной из них сказал небольшого роста раздушенный блондин. – Парламентские выказывают чрезмерное снисхождение по части волокитства. Я полагаю, прости Господи, что они разделяют мнения своих жен.

– Пистолей! пистолей! повторили хором пятьдесят разбойников.

– Вы их получите, господа, но клянусь святым Денисом, моим патроном, дайте мне время повидаться с господином кардиналом. Вы знаете, его эминенция платит скоро и щедро. В ожидании не забудьте занять условленные притоны. Если вы заставите меня не сдержать данное слово, я потеряю доверие министра, а с ним, черт возьми, закроется безвозвратно и мешок с пистолями.

– Мы займем свои места, мессир Лафейма, сказал нормандец: – но только после выпивки. Я, которому назначено наблюдать мост Вздохов, не намерен, Логребле глотать туман Сены, не заложив хорошего фундамента бургонским.

– Отлично сказано! воскликнули разбойники: – а золотые портреты до завтра.

Вскоре из закоптелой комнаты, где заседали эти молодцы, раздались веселые песни и звон стаканов.

Они ушли наконец но настоянию Лафейма, но не без нескольких ссор между собой. Шесть или пять утонченных, которых позвали тихим голосом, получили приказание стать за Сен-Жерменским аббатством, другие, нахлобучив шляпы и закрыв лицо плащами, отправились на разные притоны стеречь любезника с берегов Темзы.

Кардиналу служили хорошо, но у госпожи Шеврёз были агенты даже между слугами его эминенции, и если ревность короля имела уши в стенах Лувра, то преданность герцогини имела их в стенах кардинальского кабинета. Она была уведомлена о приказе, данном Лафейма еще до начала его исполнения. Тогда-то открылась борьба ловкости между министром и фавориткой. В то время, как государственный человек усиливался предупредить секретные свидания королевы с Бэкингемом, сострадательная дама употребляла все усилия, чтобы соединить любовников под покровом тайны. Искусные противники превосходили друг друга в этом случае. Правда, каждая сторона представляла достаточные поводы к беспощадной борьбе: с одной стороны любовь, кастильянки, гордые замыслы англичанина и интрига светской женщины; с другой, оскорбленное самолюбие, ядовитая ревность человека хитрого, двоедушного коварного и который мог решиться на все. Победа должна быть блистательная, и кардинал надеелся одержать ее. Анна Австрийская и английский министр не виделись ни минуты наедине: пространство, отделявшее Лувр от отеля Шеврёз, было тщательно наблюдаемо, а также и все подъезды дворца. У двери в апартаменты королевы стояли агенты кардинала в числи стражей и допускали к ее величеству лишь особ, которых нельзя было заподозрить в дружбе с фаворитом Карла I. Валь-де-Грас, который королева велела выстроить в 1621 г. для своих благочестивых уединений, был окружен другим отрядом Лафейма, как только эта государыня являлась туда: в то время никто не смел приблизиться, не подвергаясь осмотру, доведенному до самой нахальной дерзости, с целью увериться, что никакое переодеванье не благоприятствовало пробраться скрытно Бэкингему. Светские женщины или монахини, белицы или пансионерки должны были покоряться этому требованию, Если их сопровождал мужчина и хотел воспротивиться осмотру, его немедленно обезоруживали два или три противника и удаляли от места действия: и счастлив он, если удавалось ему отделаться, не получив тумаков, слишком жестоких для боков дворянина.

Отправлялась ли королева к герцогине Шеврёз, увлекаемая приманкой, тотчас же статс-дамы, камер-фрау и другие придворные дамы толпились около нее, заключали ее в оковы несносного этикета, с такою упорной готовностью, что ей невозможно было вырваться, не возбудив подозрения насчет своих тайных намерений. Для большей верности и гарантии, как только агенты Ришельё видели, что королева входила к госпоже Шеврёз, когда Бэкингем был в отеле, из отряда отделялся дворянин велел доложить о себе английскому министру и предупреждал его о посещении кардинала, по чрезвычайно спешному делу. Его эминенция, извещенный другим нарочным, являлись почти ту же минуту… В политике так легко придавать важности самым ничтожным делам, что французский министр никогда не стеснялся в поводах оправдать свой визит или продлить его по желанию.

Супруга Людовика XIII, которую фаворитка с трудом успевала освободить на несколько минут от аргусов, обманутая в надеждах, которые может быть завели бы ее за пределы обязанностей, удалялась, подавляя тяжелые вздохи, и, возвратившись в свое блестящее уединение, от фантастических грез сна ожидала образа невозможного счастья.

Таким-то образом королева Анна заставляла предполагать, по словам госпожи Моттвиль, что «признания Бэкингема были принимаемы, как вымышляют относительно богов, которые терпели жертвы людей, т. е. не дав угадать чрез оракулов, благоприятна или неблагоприятна была судьба обожателей.» Эта снисходительная истолковательница прибавляет впрочем, что «королева, не смотря на чистоту ее души, не могла избегнуть, чтобы не находить удовольствия в этой страсти, которой легкие наслаждения находила она в самой себе, которая льстила более ее славе, нежели оскорбляла добродетель.» Вот признанье, отлично прикрытое осторожностью; но не нужно обладать способностями оракула, чтоб узнать, что если бы случай поблагоприятствовал жертвам Бэкингема, то они не были бы ни менее полны, ни менее вполне приняты, как и жертвы Адонисса или Эндимиона.

Победа мало бы имела прелести, если бы ее не сопровождала пышность торжества; Ришельё, до сих пор побеждавший не смотря на присутствие интриги, любовь, захотел насладиться досадой своей хорошенькой противницы. Однажды утром госпожа Шеврёз увидела его у себя в кабинете. Черты кардинала, дышавшие злобной радостью, отражали внутреннее удовольствие; герцогиня почувствовала себя оскорбленной при виде этой торжествующей физиономии и дала себе слово; во что бы то ни стало унизить его эминенцию.

– Я пришел порадоваться с вами, герцогиня. Вот, господин Шеврёз, кавалер ордена Подвязки; дружба, которую оказывает ему герцог Бэкингем, приносит плоды. «Да будет стыдно тому, кто дурно об этом подумает»[14]; знаете ли вы, что этот орденский девиз великолепен?

– Сознаюсь, монсеньер; но без всякого сомнения, полагаю, ваше эминенция, вы уже заслужили, чтобы вам было стыдно.

– Ах, вы думаете, любезная герцогиня, мне было бы не к лицу презирать приятный грех.

– Которого сами желали бы быть сообщником.

– Обязан бы сказать – нет; но небо иногда отказывает нам в добродетелях нашего звания.

– Итак, господин кардинал, вы делаете мне честь, полагая, что фаворит английского короля, из признательности, вышил подвязку моему мужу; и держу пари, что ваша эминенция находите оригинальное удовольствие думать, что эта подвязка заключает приятный обмен между домами Шеврёз и Бэкингемом.

– Я слишком дружен с вами, чтобы питать подобные мысли, я поддался им настолько, насколько прикажет ваше самолюбие. Но вот чего я никак не могу устранить из моих подозрений – это любви английского министра к королеве и, осмелюсь сказать, того старания, которое вы прилагаете, чтобы помочь успеху этого дерзновенного чувства.

– Этот советник еще дерзновеннее ревности.

– По крайней мере моя не может быть обвинена ни в каком недоброжелательстве: имея верные сведения, я мог бы оказать королеве весьма плохую услугу.

– Предупредив короля… Господин кардинал! Из любви к собственной фортуне вы не должны питать подобного намерения.

– Почему, герцогиня?

– Потому что объяснение поставит вас в зависимость от королевы, отвечала с жаром фаворитка.

– Вы думаете, герцогиня, сказал кардинал засмеявшись. Увы, продолжал он, более серьезным тоном и как бы с сокрушением: – да сохранит Бог Анну австрийскую от бедствий, которых могут ей приключиться, если по нескромности языка, от чего она, конечно, из благоразумия удержится, – она принудит меня вызвать против нее строгость Людовика XIII.

– И что же вы представите в доказательство своего обвинения: глупость, которую она позволила себе слушать ваши вздохи, получать ваши объяснения в любви.

– Слабые создания, сказал министр тоном, в котором слышались насмешка и веселость: – так этот-то оплот вы намерены поднять против такого как я неприятеля? Хорошо, я хочу, чтобы вы знали, герцогиня, что мне достаточно дунуть и он будет уничтожен.

– Если бы это было так, вы уже дунули бы.

– Нет, ибо если бы я сказал королеве, чего требует моя обязанность, королева была бы мгновенно поставлена в самое печальное положение, а заставить ее проливать горькие слезы не согласно с моими видами.

– Еще менее с вашими интересами, кардинал.

– Сознаюсь, если вы подразумеваете желание мое сохранить доброе расположение королевы, и сожаление, если мне придется не исполнять ее приказаний.

– А неужели вы окружите ее шпионами для того, чтоб ей нравиться?

– По крайней мере, для того, чтобы служить ей, и я убежден, что было бы благородно поблагодарить меня за это.

– Эта претензия…

– Вы приписываете ее тщеславию, и тут-то погрешаете. Без моих мер предосторожности Анна была бы уже скомпрометирована: разве вы не видели ее неблагоразумия у меня на бале?

– Допуская, что ваши меры предосторожности, как вы их называете, необходимы, я сомневаюсь, чтобы ее величество была довольна вашим поведением, столь оскорбительным для ее добродетели.

– Мало нужды, герцогиня: в качестве верного Слуги моему государю, я не перестану бодрствовать настойчиво: честь короля дороже всего министру, у которого есть сердце.

– Кроме того случая, когда этот, министр питает в душе намерение обесчестить своего государя, принося его в жертву собственным страстям…

– Я не оскорблюсь этими словами, герцогиня; вы очень хорошо знаете, что я не сумею отрешиться от страшной привязанности к вашим божественным прелестям. Если я заставляю наблюдать за королевой, по обязанности, и с досады, или если хотите из ревности, надобно, чтобы она имела терпенье и думала о необходимости смириться.

– Это уж слишком нахально.

– Вы, герцогиня, очень горячи. Но позвольте мне кончить. Молясь каждый день вместе с ее величеством, не забудьте просить Бога, чтобы надзор мой не был бесплоден; ибо если цель ее желаний, а вашей милой интриги осуществится, то она погибла.

Здесь взгляд кардинала сверкнул быстрым огнем, подобно зарнице, которая ночью блестит и потухает на горизонте. Потом он продолжал спокойнее:

– Понимаете, что я тогда обязан сказать королю всю правду, и я скажу ее немедленно.

– Кардинал, я презираю ваши угрозы.

– Вам не удастся меня рассердить, возразил Ришельё е, целуя руку герцогини: – я не хочу видеть в этом гневе более того, что он прибавляет вам роз на лице и блеску в глазах… Прощайте, милая госпожа Шеврёз, продолжал его эминенция, снова целуя руку у хозяйки: – перестаньте не доверять мне и будем-те жить в мире и счастливом согласии. Если бы я поднял перчатку, которую бросает мне ваша хорошенькая ручка, если бы я принял борьбу с вашей неблагоразумной досадой, бой был бы не равен, а ваши прелести придают такой блеск двору, что мне было бы печально, если бы вы от него удалились.

Герцогиня Шеврёз была до такой степени раздражена этим сардоническим замечанием, что не могла ответить. Она упала, почти задыхаясь на свой оттамин в то время как Ришельё раскланялся и вышел из комнаты с насмешливою улыбкою.

Фаворитка быстро оправилась от изумления, в которое повергла ее нахальная насмешка кардинала; можно было удивиться ее постоянство, но трудно утомить его; и небольшое унижение, которое получила она в момент, когда льстила себя надеждой напугать Ришельё, только послужило подстрекательством ее хитрому характеру. Она сознавалась, что довольно легко увлеклась гневом – плохим советником, который часто сбивает нас с пути благоразумия. Одумавшись, госпожа Шеврёз убедилась, что кардинал, не смотря на высказанную уверенность, не мог быть спокоен относительно любовного письма, писанного им к Анне Австрийской и которое находилось в руках у этой государыни. По мнению герцогини письмо это должно было служить верным средством против доноса Королю, который хотел сделать Людовику XIII кардинал из-за пренебреженной любви. И так, основываясь на этом препятствии, которое она считала непреодолимыми герцогиня, более, нежели когда-нибудь старавшаяся благоприятствовать смелым замыслам Бэкингема и почти обезоруженной нежности королевы, поклялась содействовать тем с большим рвением счастью влюбленных, что теперь ей предстояло отомстить за неудачу, испытанную ею в первый раз от человека, могущество которого она хотела бравировать во всяком случае.

Герцогиня предавалась этим мыслям, когда скромная рука слегка постучавшая у двери кабинета, возвестила, по-видимому, дружеское посещение, потому что не были доклада. Посетитель вошел, не дожидаясь ответа.

– А, это вы, господин Бэкингем, сказала с живостью фаворитка: – очень рада. Подите сюда, мне необходимо переговорить с вами.

– Знаю, отвечал английский министр, который стал уже возле герцогини, обнял ее и крепко прижал к сердцу. – Герцог Шеврёз отправился в Лувр и…

– Нет, нет, вы совсем не знаете, сказала герцогиня, уклоняясь от нежностей: – дело решительно не в этом. У вашего превосходительства более честолюбия, нежели в светском человеке: похитить у кардинала госпожу Лафарж и Марион де-Лорм, разрушая его мечтания о снисходительности королевы, это на один раз очень много. Вот чего достаточно для настоящей минуты.

– Но вы забываете, милая герцогиня…

– Я не помню, господин Бэкингем. Поговорим серьезно. Подвигаются ли подземные работы?

– Завтра к ночи, отверстие, которое мои люди сделали в погребе Сен-жакских ворот надеюсь дойдет до подземелий Валь-де-Граса, а садовник, который мною подкуплен, обещался найди средство ввести меня в церковь, приподняв одну мраморную надгробную плиту.

– На этот раз успех мне кажется несомненный, если только кардинал не сумеет получить чудесным образом сведений от добрых монахинь, покоящихся в склепе.

– При их жизни может быть… Но королева…

– Королева решилась по моим настояниям прийти в церковь Валь-де-Грас, пешком, ко второй колонне справа, когда ударить девять часов на монастырской башне.

– И ее величество придет по собственному желанию? Она до такой степени будет тронута чувствами, которые… О, герцогиня, я счастливейший из людей.

– Скажите – самый гордый, самый напыщенный суетной славой… Герцог, настоящая любовь выражается не таким образом. Верьте, что я достаточно чувствую к вам дружбу. Бросьте вы этот хвастливый вид, умерьте в себе первого министра. Анна придет в Валь-де-Грас искать не великолепного, тщеславного Бэкингема, но почтенного монаха, у ног которого, может быть, хочет отречься от слабости, на которую ваша гордость дозволяет себе надеяться. Она не знает, что вы должны будете заменить духовную особу; этот подмен, выбор места и время – все это моя мысль, и я не уверена, не разгневается ли моя августейшая государыня, что я так неблагоразумно изменила ее чести, вверенной моему попечению.

– Милая, герцогиня! воскликнул Бэкингем, для которого присутствующая женщина была лучшею: – как я мало достоин ваших милостей! Я – обладатель неисчерпаемого источника прелестей, так неблагодарен, что ищу другого.

– Нисколько, любезный герцог, – условия, которые вы понимаете, пришли к концу. Оба мы превосходно выполнили эти условия. Справедливо или нет, мнение света назначило мне при дворе трон красоты, я считала бы себе оскорблением, если бы первый ваш выбор пал не на меня, и первый кавалер Англии обошелся со мною как держава с державою: дело этикета, милейший герцог, и больше ничего. Потом сердце вступило в свои права. Теперь, когда ваши желания устремляются до самой королевы Франции, я позволяю свести себя потихоньку с моего цветочного трона, чтобы вам помогать как союзница, и я, слышите ли, тщательно закончила мои обязанности наперсницы.

– О, герцогиня, вы заставляете меня покупать еще неизвестное счастье дорогими жертвами.

– Очень жалею, милорд, но есть утешения, превышающие власть посланника.

– Есть также дипломатические увертки.

– Как эти государственные люди недобросовестны!… Мне случилось нечаянно, узнать что осторожность королевы была бы недостаточно сильна, чтобы отвратить вас от какой-нибудь неприличной мысли, я оставляю на вашей совести все дипломатические уловки, которых вы будете искать, чтобы одержать верх надо мною.

На другой день вечером девять часов ударило на башне Валь-де Граса, когда королева, закутанная в атласный плащ, держа за руку фаворитку, вошла в церковь. Одна лампа горела под широким сводом, словно звездочка на ночном небе. Хотя шаги королевы и герцогини были легки и осторожны, однако будили, это пустое здание. Сердце у обеих спутниц билось чрезвычайно сильно.

– Здесь, сказала госпожа Шеврёз, останавливаясь у условленной колонны: – он не замедлит прийти.

– Ты этого хотела, Мари… Но вот я и виновата! Слушать признания в любви этого иностранца… и еще в доме божьем!

– Тс! Не забывайте, что вы пришли открыть свою душу достопочтенному отцу Ансельму, и что ваше величество должны чрезмерно удивиться, разгневаться, найдя в этом месте господина Бэкингема… Главное в том, что если становишься слабым, надобно делать вид, что это нечаянно.

– О, государь, вот еще следствие вашего жестокого охлаждения!

– О, ваше величество… Но позвольте, слышен шум, я, вижу свет, медленно исходящий из земли, который пока озаряет мраморные плиты… там у входа в часовню…

– Что это значит, милая герцогиня, сказала королева, трепетно прижимаясь к фаворитке: – неужели мертвецы выходят из могилы, чтобы упрекать меня в моей слабости?

– Успокойтесь, отвечала тихо, госпожа Шеврез; – это, как я предполагаю, смертный и весьма влюбленный, который приходит воздать дань вашим прелестям и высоким качества»… Бог простит ему, что он избрал могильный выход для того, чтобы дойти до вас: любовь действует как может.

– Мари, вы меня приводите в трепет.

– Вот отец Ансельм.

В это время герцог Бэкингем, переодетый в рясу, подошел к королеве, совсем не по-монашески и в восторге начал целовать ей руки.

– Что вы делаете, отец мой? – шептала Анна, волнение которой весьма плохо гармонировало с ее речью.

– О, простите.

– Боже мой, что я слышу? Вы, господин герцог? воскликнула супруга Людовика XIII: – и вы осмеливаетесь… в этом месте… со мною, королевой Франции!…

И не смотря на эти смутные упреки, рука ее оставалась в руке английского вельможи, который нежно пожимал ее.

– Увы, эта самая смелость рискует лучше, нежели я могу высказать, силу моей любви.

– По крайней мере, герцог, говорила Анна Австрийская, которой на минуту овладело чувство собственного величия: – по крайней мере вам должно было прийти на мысль, что такая необычайная выходка оскорбить дочь королей.

– Нет, сказал герцог, бросаясь к ногам королевы: – я не думаю оскорблять ваше величество предлагая здесь, в храме Бога, столь пламенное сердце, исполненное, столь святой любви, какое предложил бы, я ему у подножия его алтаря.

– Святотатство! Неужели, вы, не боитесь, что эти своды, мгновенно разбитые грозой, не обрушатся на вашу голову?

– Я боюсь только грозы ваших глаз.

Вдруг в нескольких шагах послышался зловещий шум, отдававшийся под сводами. Герцогиня Шеврёз, в качестве скромной наперсницы удалившаяся от влюбленной четы, с ужасом подошла к королеве, в то время как последняя, будучи упоена нежностью и вместе пораженная испугом и суеверием, считала может быть втайне счастьем умереть от громовой стрелы на руках слишком дорогого святотатца.

– Не пугайтесь, опасность прошла, сказал, подходя к Бэкингему английский дворянин, сопровождавший герцога. Наш подземный ход открыт, кардинальские агенты готовы были проникнуть в церковь, но, клянусь острием шпаги, их тревога должна быть сильнее нашей: я опустил над ними надгробную плиту. Вот причина шума, который вы слышали.

– Сэр-Уилльям, спросил герцог: – но верно ли, что никто из негодяев не проник в отверстие, вверенное вашей охране?

– Не думаю.

– Вы ошибаетесь, сказала герцогиня тихим голосом; – я положительно только что слышала шелест шелкового плаща у этой колонны.

– Горе дерзновенному! воскликнул сэр Уильям, обнаженная шпага которого сверкнула при свете лампы. – Но вы не пугайтесь, продолжал он: – я твердо решился удалить от вас всякую опасность. Только войдите сюда для продолжения вашего разговора.

И английский дворянин сильной рукой втолкнул королеву, герцога и потом фаворитку в исповедальню, дверь которой затворил за ними.

Легко можно вообразить себе пространство, какое представляла конференц-зала, куда попали три собеседника. Анна австрийская очутилась на лавке исповедника, невольно подставляя колени герцогу Бэкингему, который в свою очередь держал герцогиню Шеврёз у себя на коленях… Что думали в это время королева, фаворитка и английский министр? – трудно определить с точностью. По крайней мере можно утверждать, что, будучи сжаты подобным образом, актеры этой странной сцены могли свободно располагать только воображением и что, не смотря на возможность намеренного свидания наедине, честь короля Франции и Наварры не подвергалась серьезному покушению в Валь-де-Грасе.

Обстоятельства имели до такой степени угрожающий характер, что души, наиболее наклонные к нежным излияниям, отрешились бы от этого при виде происходившего в церкви. Страх госпожи Шеврёз имел основание: один из сообщников Лафейма успел уже войти прежде, чем сэр Уильям опустил плиту. Английский дворянин не замедлил встретиться с этим опасным свидетелем королевского свидания. Мгновенно завязалась жаркая битва; искры сыпались от сильных ударов шпаг обоих противников, а ноги их, наступая на плиты, извлекали зловещие звуки из жилища мертвых. Можно было подумать, что два сторонника Люцифера оспаривают друг у друга душу, освободившуюся от земной оболочки, чтобы влечь ее скорее в мрачное обиталище. Наконец стук оружия прекратился и глухой шум падающего безжизненного тела возвестил конец боя лицам, находившимся в исповедальне. Сэр Уильям поспешил отворить дверь их тесной темницы, успокоил их относительно себя и уверил их, что он даже не ранен.

– Скорее, милорд, прибавил он: – уведем этих дам через дверь монахинь, если к счастью она еще свободна; через несколько минут, может быть будет уже поздно.

– Увы, милорд, шептала королева, которую герцог почти уносил на руках: – слабость моя не могла не прогневить Бога – справедливый гнев его обнаружился…

– Гнев на наших противников, отвечал герцог: – ибо помешал им причинить вред, ими задуманный. Но главное торжество было бы счастье… Оно от нас ускользнуло… Но мы его найдем вновь, если вы позволите мне надеяться.

– Теперь не время для этих нежных излияний, сказала госпожа Шеврёз, овладев рукою сэра Уильяма: – всем нам грозит опасность. Удалитесь немедленно, господа, и Бог да хранит вас.

– Друзья наши вероятно ожидают нас у подошвы садовой стены, сказал сэр Уильям: – конечно, может быть придется поработать клинком.

– Что нужды! воскликнул герцог, освобождаясь от рясы и отбросив ее далеко. – Я хочу, чтобы обожаемая государыня знала, что я готов жизнью заплатить за блеснувший мне момент счастья.

– Прощайте, герцог Бэкингем, сказала королева тихо и крепко пожимая руку лорду: – прощайте, может быть, навсегда.

– Не хочу верить этому предсказанию… Клянусь честью, мы увидимся – я твердо решился на это.

– И я надеюсь довести это намерение до конца, прибавила с живостью фаворитка: – самое высшее благополучие для меня – видеть, как моя добрая государыня восторжествует над этим злым животным в красном плаще.

И с этими словами герцогиня, которую не удивила маленькая неудача, перелетная тень, брошенная на любовное приключение, увлекла королеву в темный длинный коридор, в конце которого находился апартамент Анны Австрийской. Таким образом, убегала, трепетная, под влиянием любви и страха, государыня эта, воспитанная в самых строгих правилах, но которую оскорбительное равнодушие короля делало жаждущею утешения, а может быть и мести и предавало волнениям пламенной души, неодолимым требованиям сильного сложения.

Во время этого перехода, до слуха хорошеньких беглянок долетало несколько вздохов из смежных келий.

– Бедные монахини, шепнула госпожа Шеврёз на ухо королевы: – у них есть свое горе, свои влечения, извлекающие у них слезы из глаз, которые принуждены они закрывать на удовольствия света, а вы сами знаете хорошо, что исповедь не всегда бывает полная.

– Безумство! Обращать таким неприличным образом серьезное в шутку, которая может иметь самые гибельные последствия.

– Имейте больше веры в свою счастливую звезду, отвечала герцогиня, подводившая в этот момент королеву к небольшой лампе: – вот мы и в вашей комнате. Вы находились в Валь-де-Грасе два дня, и поэтому ничего не будет подозрительного, если ваше величество останетесь здесь еще и завтра утром. Что касается меня, я уйду из монастыря за час до рассвета, разбросаю в городе несколько десятков пистолей. Кардинал при своем пробуждении будет оглушен вестью о ночном покушении на воровство в этом доме, которое предупредил садовник, а последний не задумается солгать, чтобы услужить вашему величеству.

– Как я благодарна герцогиня.

– Тело разбойника, убитого сэром Уильямом, подтвердит это неопровержимым образом, так как один из агентов Лафейма легко мог быть принят за вора. Не беспокойтесь же; слава Богу, что в руках неприятеля не осталось никакого вещественного доказательства и наша честь спасена.

– Честь, Мари, увы! То, что произошло, не может не бросить тени…

– Ваше величество строго принимаете…

– Но совесть, герцогиня, совесть!

– В чем же ей упрекать вас?.. Вам нужно не более как несколько часов спокойствия.

– Невозможно, герцогиня; сегодняшний вечер слишком взволновал мое воображение.

– Но положение в исповедальнице…

– Не говори мне более об этом, Мари… Я хочу покаяться, позабыть герцога, искать в религии помощи против самой, себя и на лоне ее находить утешение в несправедливом презрении Людовика ХIII.

– Бог свидетель, как я уважаю религию… но не будем еще заблаговременно касаться ее сокровищ: оставим ее до возраста, когда мы сделаемся более того достойны…

Когда раздался первый удар колокола, призывавший к заутрени, госпожа Шеврёз оставила комнату королевы, и снова вступила в длинный коридор. На этот раз она встретила около двадцати монахинь, выходивших из келий. По нерешительным шагам молодых можно было судить о сожалении, с которым они оставили теплую постель, прервав приятные грезы. Старые ускоряя тяжелые шаги, напротив обнаруживали отвращение к охладевшему ложу, равнодушие к бесплодному существованию, где не произрастало больше счастье, и которые, оставляя за собою только скуку, стремились к лучшему миру. Фаворитка среди этого двойного ряда благочестивых отшельниц, весьма походила на красивого демона, вторгшегося между дев господних для произведения соблазна.

Не успела герцогиня дойти до садовой двери, как из церкви раздался пронзительный крик многих голосов, куда монахини входили последовательно. Она ни минуты не задумалась над объяснением: очевидно монахини усмотрели труп разбойника. Госпожа Шеврёз поспешила достигнуть комнаты садовника, чтобы предупредить монахинь, которые могли броситься туда от страха. Наперсница Анны Австрийской, во всяком случае, имела время сообщить старику тему ночного воровства, и заявить, что вор должен был быть убит им, садовником. Человек этот, привыкший благоприятствовать монастырским интригам, столь обильным в XVII столетии, тем с большим удовольствием согласился принять на себя геройский поступок, что предчувствовал увеличение награды. Украшая сам первоначальную тему, он сказал:

– У меня на оленьих рогах, украшающих камин, висит возле старой аркебузы шпага, с которой мой покойный отец, царство ему небесное, воевал, как служил в гвардии доброго нашего короля Генриха… Я прицеплю эту шпагу, надену на голову свою серую шляпу с петушьим пером, и так как этим услужу вам, герцогиня, то храбро явлюсь пред настоятельницей как спаситель общины.

– Именно, дядя Ришар, вы превосходно входите в свою роль… Я знаю очень хорошо, что не ошиблась, считая вас способным орудовать щекотливым делом. Но говорите скорее, успел ли выйти герцог и его приятель?

– Через садовую калитку, не рискуя ни одним волоском, благодаря бога.

– Поспешите же и мне отворить эту калитку.

– Судя по ходу вещей, я полагаю, что госпожа настоятельница меня спросить; если вам будет угодно, мой сын Рене, проводит вас за большой мостик и там до выхода из монастырских владений.

– До моего отеля, дядя, Ришар. Но как мне особенно важно, чтобы меня не узнали, то вы одолжите мне какой-нибудь ваш костюм, а мое платье спрячьте у себя в сундуке.

– Я готов всею душой служить вам, госпожа герцогиня… я вам дам серую куртку совсем новенькую и праздничные штаны в клетках.

– Идите однако же, но своей обязанности, ваша дочь Бригитта потрудится найти мне что нужно. Прикажите только, чтобы Рене был готов проводить меня.

Оставив дядю Ришара хвастаться мнимыми ночными подвигами, госпожа Шеврёз при помощи хорошенькой дочери садовника облеклась в мужскую одежду.

– Право, Бригитта, вы имели бы обеспеченное состояние, если бы служили камердинером самому прихотливому кавалеру: я не видала женщины, которая с такою ловкостью одевала бы мужчину.

– Поверьте, госпожа герцогиня…

– Понимаю, это следствие природного ума и ловкости.

– Вы очень добры, госпожа герцогиня. Но панталоны не привязываются таким образом.

– Привяжите сами, мне нечего церемониться с вами.

– Вы в самом деле, госпожа герцогиня, довольны моим старанием?

– До такой степени, Бригитта, что если вам и вашему отцу желательно, я возьму вас в себе в горничные.

– О, какая честь!

– Конечно, это небольшое одолжение, но, по крайней мере, у меня вы найдете какое-нибудь удобство и удовольствия. Мы поговорим, об этом.

– Когда вам будет угодно. Никто, во время длинного перехода от Валь-де-Граса к отелю Шеврёз, не думал искать благородного потомка Роганов под платьем садовника, а еще менее можно было подозревать, чтобы грубые перчатки мнимого крестьянина скрывали хорошенькие ручки, на которых напечатлелось столько горячих поцелуев или это плечо, несшее заступ, привлекало своею алебастрового белизною тысячи взоров, сверкавших любовью.

Наши два садовника вошли наконец в отель, и толпы слуг французов и англичан, встретившихся в дверях, не удостоили даже взглядом этих незнакомцев. Один из них, по знаку, отправился на кухню, а другой проскользнул незаметно до комнаты госпожи Шеврёз.

Поручив метрдотелю позаботиться о Рене, Мари поспешила сбросить грубый мужской костюм и едва успела накинуть капот, как Бэкингем, который несколько раз присылал узнать, можно ли видеть герцогиню, – без церемонии вошел в уборную.

– Извините за такое нескромное посещение, сказал фаворит Карла I. – но нетерпение и беспокойство, наполнявшие мою душу, превозмогли далее уважение.

– Чувства, которые вы мне выказываете, проснулись очень рано сегодня, милорд, отвечала герцогиня, не желая посвящать горничной в тайну. – Ваше светлость позволите мне приодеться немножко.

– Я удалюсь…

– Оставайтесь; трудно уже прибавить какое-нибудь неприличие к вашему немного бесцеремонному приходу.

– Ваша светлость ничего больше мне не прикажете? спросила камеристка, считавшая обязанностью выказать особенную скромность.

– Не уходите из моей спальни, – ответила госпожа Шеврез: – и не запирайте двери: мне может встретиться надобность кликнуть вас. Теперь мы можем побеседовать, прибавила герцогиня в полголоса, сидя перед зеркалом.

– Как кажется, в городе ничего не известно обстоятельного о событиях прошлой ночи. Я проходил по городу с сэром Уильямом: говорят только о покушении на кражу в церкви Валь-де-Граса.

– О котором я велела распустить слух тамошнему садовнику, который в эту самую минуту находит странное удовольствие хвастать, что он убил вора, проколов его насквозь шпагой.

– Превосходно, что сочинена подобная сказка.

– Надобно стараться распространить ее по всем перекресткам.

– Я помогу вам: люди мои раздадут тысячу пистолей влиятельнейшим из оборванцев, изобилующих на городских мостовых.

– Не будем обольщаться мечтою иметь удовольствие обмануть кардинала; он не принадлежит к числу людей, которые ловятся на видимости: истина не укроется от его глубокой опытности.

– Но доказательства ускользнут от него.

– Я полагаю. И если Бог даст, что Ришельё попытается внушить королю подозрение, у меня есть в запасе средство заставить его отказаться от этого гибельного намерения.

– А королева?

– Лежит в постели с сильной головной болью в своей комнате в Валь-де-Грасе. Она не должна знать ничего.

– Ришельё конечно явится к государыне под предлогом показать услужливую преданность: обязанность послужить здесь маскою любопытству.

– При подобной встрече, герцог, ловкость мужчины не сравняется с нашей: Анна хорошо знает, что старый кот делает бархатные лапки лишь для того, чтобы удобнее выпустить когти.

– Итак, герцогиня, после этой бури, которая казалось, отняла у нас всякую надежду, мы можем надеяться на ясные дни.

– Мы употреблено здесь, как я полагаю, вместо я. Странное самолюбие у мужчин думать, что вся вселенная заинтересовала их личным блаженством. К счастью для вас гордость моя находит нужным действовать заодно с вашею нежностью… Но не будет больше ни церквей, ни исповедальниц.

– Страшная казнь Танталя…

– Наконец в другой раз мы устроим дело иначе.

После этого разговора герцог и герцогиня расстались. Вскоре госпожа Шеврёз отправилась в Валь-де-Грас, под видом этикета, который в этот день все почти парижские кареты направил к воротам Сень-жак. Но никто не упредил кардинала. Его ввели к королеве в одно почти время с герцогиней Шеврёз.

– Я велела принять вас, господин кардинал, хотя я и не здорова не много, сказала королева голосом искусно притворным. – Вы явились, как мне докладывали, по приказанию короля, и я должна была повиноваться.

– Приказания короля, ваше величество, к которым присоединяется и мое личное беспокойство, заставили меня поспешить прибытием, после покушения на комнату вашего величества.

– Какого покушения? Спросила хитрая кастальянка, которая показала себя актрисой выше, нежели надеялась фаворитка.

– Неужели государыня не знала о том, что произошло ночью? спросил кардинал, оборачиваясь к госпоже Шеврёз.

– Мне сказывали при входе, что по поводу нездоровья ее величества настоятельница сочла благоразумным скрыть это происшествие.

– Сознаюсь в моей неловкости, молвил Ришельё легкой улыбкой: – мне надобно было догадаться, что особенное приличие требовало бы скрыть от ее величества это дерзкое покушение.

– Боже мой, неужели я подвергалась какой-нибудь опасности! воскликнула королева, не останавливаясь, по-видимому, на сомнительном смысле слов кардинала.

– Я не думаю, чтобы опасность была так велика, чтобы испугать ваше величество; но она может быть сделается страшнее для вашей безопасности и для спокойствия короля, моего государя. Поэтому я постараюсь устранить от вас все подобные ужасы и окружу вас таким бдительным надзором, которого ничто обмануть не в состоянии.

Последние слова сопровождались таковым взглядом, устремленным на госпожу Шеврёз.

– Что касается до надзора, отвечала последняя: – то необходимо быть новичком в этом деле, чтобы не положиться на вас; но есть люди, которым не верить было бы с вашей стороны весьма благоразумно: меня именно уверяли, что вор убитый храбрым садовником сегодня ночью, друг известного Лафейма, близкого доверенного вашей эминенции.

– Поле злобы людской обширно, герцогиня, возразила первый министр с горькой улыбкой. Ведь говорят также, что мошенники, достойные виселицы, которые прорыли подземный ход к церкви этого монастыря, находятся в услужении у герцога Бэкингема.

– Какая глупость! воскликнула госпожа Шеврёз.

– Вы конечно знаете, герцогиня, продолжил кардинал: – что я не верю подобным слухам, и убежден, что вы также презираете то, что слышали.

– Конечно, поспешила ответить королева, которая боялась, чтобы фаворитка ее не увлеклась досадой.

– И чтобы уничтожить на будущее время эти клеветы, сказал кардинал: чтобы в особенности они не возбуждали веры в народе, склонном судить дурно, я озабочусь окружить королеву такой бдительностью, и что не встретится даже и предлога ни к какому разговору. Теперь, ваше величество, продолжал он, почтительно обращаясь к королеве: – надеюсь, вы не разгневаетесь на меня, если я передам волю короля, моего государя: его величеству угодно, чтобы вы изволили возвратиться в Лувр, как только поправится ваше здоровье, и чтобы в настоящее время отказались от своей комнаты в Валь-де-Грасе, но до выздоровления можете жить здесь спокойно: вокруг этого монастыря будет хорошая и надежная стража.

– Ваша, эминенция, перебила герцогиня с насмешливой улыбкой: – приняли бы на себя достойную вас заботу, если бы приказали караульным солдатам поставить цепь вокруг дома и держаться за руки.

– Средство было бы недурно, отвечал Ришельё, стараясь придать своей физиономии веселость: это был бы интересный хоровод, и король мог бы по крайней мере надеяться. не платить за музыку.

С этими словами кардинал почтительно поклонился и вышел, бросив на госпожу Шеврёз мрачный взгляд, в котором, может быть, в первый еще раз не замечалось ни малейшего выражения нежности, Легко было видеть, что Ришельё, будучи уверен, что королева и герцогиня сыграли с ним штуку, что он будет слушаться только своей ревности и что не остановится в мщении пока не изольет желчи своего сердца.