Свадьба Генриетты Французской. – Печатное приключение кардинала Барберини. – Появление Бэкингема. – Вера и благоговение. – Ответ по доверенности. – Турнир между Лувром и Тюньри. – Танцующие лошади. – Принцесса. – Герцогиня Монбазон. – Девица Готфор. – Мария Мантаунская. – Любовь королевы. – Бал данный кардиналом Ришельё. – Отец Жозеф.

Между тем в Париж прибыли чрезвычайные посланники Лондонского двора графи Карлейль и Голланд с поручением присутствовать на свадьбе Генриетты Французской, на которой должен был жениться герцог Шеврёз от имени принца Уэльского, но некоторые требование этикета, возбужденный кардиналом Ришельё, замедлили, отсрочили и едва не расстроили эту свадьбу. Опираясь на свое достоинство князя Церкви, его эминенция отказывал дать у себя руку посланным его Британского величества, как последние того требовали. Людовик ХIII, постоянный раб воли своего первого министра, казалось, одобрял этот высокомерный каприз, совершенно чуждый славе престола, когда граф Бриенн, ловкий и опытный царедворец, уговорил англичан на компромисс: он взял с них обещание, что они поверят в нездоровье кардинала, который имел принять их в постели.

Но не одна эта помеха замедлила предстоявшую свадьбу.

Карл исповедовал англиканскую религию, а Луврский двор требовал для Генриетты свободы оставаться в римско-католической. После долгих бесполезных переговоров по этому поводу, пришли к соглашению просить папу о присылке во Францию прелата с поручением уладить это затруднение; его святейшество избрал для этой цели кардинала Барберини. Прибытие этого члена священной коллегии подало повод к странному приключению, отлично обрисовывающему остаток вандализма, которым была еще заражена наша цивилизация в начале XVII столетия. Герцог Анжуйский, брат короля, был послан к Сен-Жакским воротам на встречу легату, с гвардейским полком, чтобы отдать честь посланнику духовного главы католичества. Мы сейчас увидим, как было исполнено это намерение. Едва солдаты увидели кардинала верхом на муле, как вознамерились ограбить его. Напрасно Монсье хотел воспрепятствовать этому оскорблению; грабители бросились на бедного Барберини, которого мул защитил гораздо лучше, нежели намерение принца. Чувствуя острие копий, животное начало брыкаться задом и передом, и вырвалось, а его эминенция, слетев с седла, производил печальное испытание жесткости парижских мостовых.

Во время последних переговоров Яков Стуарт умер, и принц, сговоренный на сестре Людовика XIII, взошел на престол под именем Карла I… Несчастный государь-Королевский венец, который он надел, должен был упасть вместе с его головой…

С тех пор дочь Генриха IV должна была соединиться брачными узами с королем Английским; корона, грустно предназначенная ее супругу, должна была тотчас же заменить на ее голове девственный венок. При дворе готовили различные увеселение, чтобы отпраздновать эту знаменитую свадьбу; но смерть Якова внесла значительные перемены в эти приготовление: был отменен балет, в котором королева предполагала протанцевать, и спектакли вычеркнуты из программы. Все ограничивалось серьезными церемониями, великолепной пышностью, турниром и охотой.

Наконец день торжества был назначен: бастильская пушка и герольды возвестили его парижанам, когда пришла весть в отель Шеврез о прибытии герцога Бэкингема – любимца Карла I. Король и кардинал, не ожидавшие великобританского первого министра и которые боялись его интриг с могущественными кальвинистами, с неудовольствием узнали о его приезде. В особенности Ришельё было неприятно видеть при дворе этого иностранца, которому в силу этикета гостеприимства он обязан был уступать при каждом случае. Притом же английский министр молодой, красивый, изысканный любезник, щедрый до мотовства, неминуемо должен был заменить государственного человека, уже пожилого и которого духовный сан принуждал отказываться от всякого соперничества в великолепии. Серьезно опечаленный неуместным прибытием Бэкингема, этот прелат смутно предчувствовал, что он повредит его успеху в сердце королевы, которую безумное самолюбие его уже представляло ему отвечающею его честолюбивым видам. Во всяком случае кардинал дал себе слово поторопить отъезд блистательного любимца Карла I. Тем не менее он принял его самым благосклонным образом и показывал даже дружеское расположение. Нигде этот лицемер не являлся таким приветливым, как с людьми, которых ненавидел.

По приказанию первого министра купеческий голова и старшины городского общества поспешили приветствовать герцога Бэкингема. Первый муниципальный чиновник и старшины были одеты в черные шелковые костюмы и мантии; на актуариусе и городском сборщике были плащи с тарными тафтяными рукавами. Депутации предшествовали тридцать стрелков, в суконных красных кафтанах с галунами, и с длинными алебардами, топоры которых были украшены прорезными рисунками.

Городскую депутацию герцог ожидал во дворе отеля, имея по сторонам лордов Карлейля и Голланда. Бэкингем пригласил чиновников, в залу, где купеческий голова произнес ему речь, после которой представил, по обычаю, подарки – четыре дюжины белых свечей и столько же коробок конфет, да шесть дюжин бутылок изысканного вина. Министр отвечал, что «он принесет свою нижайшую благодарность королю Франции за оказанную ему честь и уведомит об этом короля своего государя и что лично он не забудет этого во всю жизнь, и просил верить искреннему выражению его признательности». Когда депутация откланялась трем английским вельможам, они проводили ее к воротам и ждали, пока члены ее не уселись в кареты.

Через день колокольный звон всего города возвестил парижанам утром об августейшей церемонии.

Герцог Шеврёз, облеченный доверенностью Английского короля, вступив в брак от имени этого государя с принцессой, под портиком архиепископской церкви по обычаю первобытных христиан; кардинал Ла-Рошфуко благословил это церемониальное супружество. Генриетту вели к алтарю король и Монсье, сопровождаемые принцами и принцессами крови, а также другими принцами, принцессами, герцогами, герцогинями. Только граф Соассон, терявший с этим браком надежду жениться на Генриетте Французской, своей кузине, получил дозволение прислать на церемонию представителя в качестве генерал-фельдцейхмейстера и поручил свой жезл великому приору Виндому.

После обедни роскошный завтрак был приготовлен в архиеписконии. Королю, королеве и посланникам прислуживали вельможи. На другой день назначалась большая охота, за которой должен был следовать ужин в Лувре. Начальник борзых и заведующий призами сделали распоряжение с рассвета, чтобы королевский поезд был готов по первому приказанию. Во время этих приготовлений, толпы придворных служителей разнообразных назначений бегали по дворцу и приводили все в порядок для вечернего странствования.

Прежде выезда на охоту Людовик XIII хотел угостить своих иностранных гостей присягою веры и благоговения, которую имели принести ему вассалы – господин из дома Бофор и дама из дома Ледигьер – недавно введенные во владение землями в лены. Присяга происходила среди Луврского двора, где некогда стояла большая верховная башня всех феодальных башенок Франции. Уничтоженная при Франциске I, башня эта при Людовике XIII царствовала еще как великая тень над предрассудками дворянства: они преклоняли колени перед этим призраком их воспоминаний, поддерживаемым ловким Ришельё, чтоб пуще обеспечить покорность вельмож.

Дворянин-вассал стал на колено перед королем; он представлялся с обнаженною головою, без шпаги, без шпор. Сложив свои руки, чтоб положить их в руки монарха, он продержал их с минуту, потом, протянув проворно под евангелием, которое тот держал открытым, он произнес громким голосом: «Клянусь служить королю, моему государю и повелителю, и защищать его, да последней капли крови, против всех без исключения, посвящая ему честь, жизнь, также имение феодальные и не дворянские». Когда вельможа окончил присягу, Людовик XIII поднял его и поцеловал в губы.

Молодая и хорошенькая дама из семейства Ледигьер представилась, в свою очередь, с обнаженною головою, но она не становилась на колени, а произнесла присягу после простого поклона. Хорошенькая эта вассалка не получила поцелуя: так как в царствование Генриха II одна герцогиня отказалась поцеловать короля, вмешался парламент и объявил дамскую присягу законной и без поцелуя. С тех пор суд увольнял прекрасный пол от этой формальности, а Людовик XIII был не такой государь, чтобы требовать ее восстановление.

На другой день дан был турнир на площади между Лувром и Тюильри. Его окружали скамейки, устланные коврами, на которых сидели тысячи знаменитых красавиц. На южной стороне возвышался великолепный павильон для короля, трех королев, принцев крови и министров французских и иностранных. Остальные высшие сановники, придворные дамы обеих королев и благородный англичанки, приехавшие на свадьбу Генриетты Французской, помещались в двух боковых беседках. Эти три небольшие здания были украшены богатыми тканями и над ними развевались тысячи разноцветных флагов.

Когда король подал сигнал, на арену, при звуках труб, вышли четырнадцать рыцарей белых и четырнадцать желтых, которые бились пешие на шпагах. Затем последовали четырнадцать красных и столько же зеленых, бившихся верхом на конях и на туняках. Победители получили награды из рук Английской королевы – героини праздника, шпаги с серебряными эфесами и буйволовыми портупеями.

Празднество заключилось зрелищем столь же странным, как и неожиданным – конским балетом, на котором испанские лошади под звуки труб протанцевали искусно. Люди вряд ли бы лучше соблюдали такт. Животные эти, обученные итальянцем Лонцони, заслужили своему учителю пенсион в пятьсот пистолей, назначенный ему кардиналом Ришельё. Этот министр был в восторге, что итальянец умел дрессировать лошадей так же хорошо, как он сам дрессировал существ разумных и даже рассуждающих.

Но все это зрелище и чудеса менее занимали придворных дам, нежели великолепный Бэкингем. Они были поражены его красотой, рыцарскою любезностью и самые знатнейшие из них пытались победить такого блестящего кавалера. Выбор его мог быть затруднителен, даже останавливаясь на красавицах первого разряда. Мадам, хотя уже пожилая, сохранила еще во всем блеске прелести, воспламенившие некогда великого Генриха слишком знаменитою любовью, унизительное последствие которой принц Конде должен был предотвратить, удалив свою жену… Предупредил ли он его без возврата? Дама эта, достигшая преклонного возраста, видела еще у ног своих раболепный двор: не могли налюбоваться на ее белокурые волосы, томные глаза, нежную белизну кожи. Но она являлась гордою и суровою, когда ей не нравились: тогда красота ее блистала подобно швейцарским ледникам, которые издали ослепляют вас превосходною игрою солнечных лучей и разят сердце, когда вы к ним приближаетесь. Счастливее многочисленных обожателей Мадам, Бэкингем удостоился от нее обворожительной улыбки: ледник был бы для него пламенем, если бы даже герцогиня и приблизилась к нему.

Не менее прекрасная и более кокетливая герцогиня Монбазон пользовалась большей славой. Безмерное желание нравиться придавало всей ее особе вид свободы, который от ее веселости делался еще заманчивее. В ее наружности, во всех манерах была какая-то непринужденность, которая как бы говорила: любите меня. У нее был такой прекрасный лоб, что, вопреки моде, она не украшала его даже волосами, жемчужные зубы, румяный, прекрасно очерченный ротик и великолепная грудь. Понятно, что при виде таких прелестей сотня обожателей разом отвечала герцогине: «Люблю!» Поэтому носилась молва, что она ободряла разом многих обожателей.

Молодая маркиза Гемене, невестка госпожи Монбазон, не уступала ей ни в красоте, ни в слабостях; но у обеих была соперница, которую часто предпочитали, хотя и мало опасная, именно девица Готфор. Молодая эта красавица заключала в себе столько же строгости, сколько и прелести: большие глаза ее метали вокруг пламя, которое не согревало даже ее самое, – это была прекрасная статуя, которою любовались, но в которой нельзя было возбудить чувства. Многочисленные вздыхатели везде за нею следовали, но, увы! они влачили тяжелую цепь: строгая красавица принимала их поклонение или высокомерно, или насмешливо, что приводило их в отчаяние. Может быть, это отсутствие нежности происходило оттого, что она произвела род чуда. Она одна из всех женщин, представленных Людовику XIII, привлекла взоры этого сурового государя. Часто в обществе он подходил беседовать с девицею Готфор: но чем же он обнаруживал свою склонность к прелестнейшей особе при дворе? Он говорил ей об охоте, о своих собаках и призах.

Между женщинами, собранными в блестящие букеты на свадьбе Английской королевы, нельзя было не заметить Марии Мантуанской[12], розы, немного побледневшей при лучах слишком пламенных светил: девиц Роган, Вандом Гиз и множества других, имена которых составили бы слишком длинный список. Все или почти все вздыхали за красавцем англичанином». Но гордость его не довольствовалась выбором сердца, какой он мог сделать из сердец, бившихся по нему; желание его, паря над этим цветником красоты, остановились на той, которая господствовала над всеми своим званием: Анна Австрийская была предметом, к которому стремился не очень таинственно смелый Бэкингем. Судя по нежным речам, которые произносились этими дамами великолепному иностранцу, по их кокетству, расточаемому с намерением пленить его, можно было подумать, что это гарем, старающийся понравиться повелителю правоверных, а так как дочь Филиппа III вмешалась в числе этих одалык, то и не должно было удивляться, что ей бросили платок.

Герцогиня Шеврёз быстро угадала честолюбивую любовь министра, и очень живое впечатление, произведенное им на королеву. Эта фаворитка привыкла читать в душе своей государыни. Она умела по биению ее сердца измерять степень ее чувства, и заранее с необыкновенною точностью судила о прогрессии, какую примет это чувство. Герцогиня видела ясно, что Бэкингем, не смотря на свою смелость, простирал свои виды немного выше той точки, на которой могла остановиться снисходительность Анны Австрийской. И никто лучше герцогини не знал, что страстно влюбленный обожатель, может, увы, по своему произволу устранить этот подвижной предел женской добродетели.

Но фаворитка настолько же обладала кокетством, как и проницательностью: великолепный Бэкингем очаровал также и ее, и никто скорее ее не мог льстить себя надеждой пленить его. Давно уже о ней не упоминали в числе красивейших придворных женщин – было решено, что красота ее выше обычной сферы. Госпожа Шеврёз охотно соглашалась на этот род обоготворения ее прелестей: но отказаться от влияние их власти было бы уже слишком не по земному, и герцогиня по человечески вступила в ряды соперниц, чтобы оспаривать у смертных сердце своего министра. Впрочем, слово сердце – здесь не у места: у прелестной соперницы Анны Австрийской были живые страсти; но не проницающие; любовь ее мало успевала в глубину, а больше на поверхности: короче сказать, она повиновалась честолюбию удовольствие. Дамы, честолюбивые подобным образом, редко не достигают предположенной цели, если они хороши собою. Бэкингем жил в отеле Шеврёз; каждую минуту он видел герцогиню… Герцог, которому любимец Карла I обещал орден Подвязки, гораздо более думал о почести этого блестящего украшения, нежели о супружеской чести своего дома; госпожа Шеврёз сочла одною победою больше, если впрочем, она занималась еще цифрою своих обожателей.

После требования удовольствий, герцогиня страстно полюбила интригу, и уже со времени свадьбы Генриетты очередь интриги наступила. Любовь, понимаемая по образу госпожи Шеврёз, пользуется временем с величайшим искусством. Теперь ничто не льстило более воображению знаменитой интриганки, как надежда склонить королеву слушать любезности Бэкингема. Для того, чтобы в этом успеть, не требовалось много усилий: внезапный пламень пробегал уже по жилам этой государыни. Она предалась уже тому влечению страсти, тем парокизмам бреда, которые характеризуют любовь кастильянок. Подозрительная ревность Людовика XIII, злое мнение света, все теперь было равнодушно для королевы. Образ Бэкингема уничтожал в ней всякое чувство страха; еще несколько дней и дочь Филиппа III, может быть, предалась бы склонности, которая увлекала ее, одуряя.

Это кипение мыслей, скажем более, этот беспорядок чувств был удерживаем с трудом во время великолепного бала, данного кардиналом Ришельё новобрачной супруге Карла I и государственным людям, долженствовавшим сопровождать ее в Англию. Бэкингем, которого мужественная красота лица, большие черные глаза, черные волосы, большой рост и великолепное сложение, составляли дивное гармоническое целое, явился на этот бал в таком богатом костюме, что все нелишние царедворцев Людовика ХIII было уничтожено в одно мгновение. Он был в отличном красно-сером кафтане, вышитом жемчугом: шитье это, расположенное кольцами, не представляло точки, которая не стоила бы двадцати экю. Каждая пуговица из крупной жемчужины могла быть оценена во сто пистолей. На левом плече английского министра развевался аксельбант, равно вышитый жемчугом, наконечники которого тоже сделаны были из этой драгоценности с помощью искусно уменьшающихся зерен. Такая же цепь огромной ценности шесть раз обвивала шею фаворита Карла I, и каждая из этих ниток грациозно ниспадала на груди, чтобы лучше выказать посредством этой матовой белизны блеск ордена св. Георгия, стоивший более восьми сот тысяч экю. Шляпа Бэкингема, с султаном из цаплинных перьев, была слегка приподнята с одной стороны пятью огромными алмазами, которые сверкали между черными волосами. Две крупных жемчужины висели в ушах великолепного вельможи. Зеленый бархатный плащ его был вышит жемчугом в прихотливых рисунках, между которыми искусная рука разместила бриллианты. Одним словом никогда убор вельможи и может быть государя не равнялся ценностью с нарядом пышного Бэкингема: он стоил более четырех миллионов франков. Никто не удивлялся, узнав, что этот министр, более могущественный, чем его государь, счел самым простым средством заимствовать коронные драгоценности для удовлетворения своей прихоти, которые вопреки законам королевства перевез через море.

Герцог заставил себя не мало подождать, дав время собраться всему двору к кардиналу: вход его произвел чудесный эффект. При виде такой роскоши и богатства, возвышавших природную грацию и изящную непринужденность, дамы дрожали от волнение: грудь их, колеблемая ускоренным дыханием, приподнимала бриллиантовые украшения: можно было сказать, что сердце этих красавиц, под влиянием живейшего впечатления, готово было разорвать всю атласистую оболочку, чтобы устремиться к обворожителю. Госпожа Шеврёз, может быть одна, которая очень хорошо знала, какая существенность скрывалась под этим обаянием, оставалась среди этой упоенной толпы спокойною зрительницею: счастливый возврат хладнокровие удовлетворенной страсти, который ускорял увлечение Анны Австрийской, когда неосторожность могла погубить ее.

Посередине зала, где танцевали два карбункула, блестящее брильянтов Бэкингема следили за малейшим движением королевы: это были глаза кардинала. Фаворитка предупредила об этом свою государыню, но было уже поздно. Герцог танцевал с Анной Австрийской несколько кадрилей, а кому неизвестно могущественное влияние танцев на взволнованную душу. С начала бала Ришельё не пропускал ни одного движения танцующей четы. Эти моменты, когда встречаются взоры, это прикосновение рук, когда сквозь пальцы сообщается взаимная теплота, это сближение тела, вливающее в кровь род электричества, одним словом вся эта непринужденность удовольствие, уже заметного, когда оно не более как удовольствие, принимают более выразительный характер, когда замешано более нежное чувство. Упоенная, взволнованная Анна Австрийская не раз, под влиянием неодолимого увлечение, сжала руку своего кавалера, крутясь с ним; не раз хорошенькие пальцы ее, красноречиво передавая нежное чувство, сплетались с пальцами красавца англичанина, и эта живая цепь медлила разрываться с окончанием каждой фигуры. Какие убедительные доказательства для такого опытного наблюдателя, как министр кардинал! По этим признакам, столь неосторожным со стороны королевы, по такой напыщенной смелости со стороны великолепного Бэкингема, его эминенция не мог сомневаться о согласии, господствовавшем между герцогом и супругою Людовика XIII, согласии, которое в положении одиночества, в каком находилась эта государыня, могло быть в первую минуту принято за более тесные отношение. Невозможно дать понятие о бешенстве, закипевшем в груди Ришельё при этом открытии. Обманутая страсть, ревность, которой придала горчи уверенность, что он был игрушкою; наконец перспектива чужестранного отростка на французской монархии – вот были страшные элементы гнева, бушевавшего в душе кардинала. Двадцать раз он хотел отвлечь короля из гостиной, где он по обыкновению задумчиво играл в ландскнехт, привести его за руку к танцующим и пробудить его желчь, указав на королеву, которая томно лежала на руках Бэкингема. Министр, однако же, удержался от этого намерение из боязни громкого скандала, весь гром которого обрушился бы на Людовика XIII. Но давно уже конный посланец был, отправлен в монастырь отца Жозефа – кардинальского советника в бурных обстоятельствах, которого его эминенция звал к себе ту же минуту.

В промежутке между отъездом нарочного и прибытием монаха, фаворит Карла I, видевший все сквозь призму ободренной любви, хвалил Ришельё за превосходное устройство праздника. И вот физиономия обладателя Франции, до тех пор мрачная, натянутая, приняла благодушно-открытое выражение и осветилась улыбкой. Он поблагодарил английского министра – своего милого сотоварища, пожал ему руку, потом прибавил, что чувствовал себя в восторге, что хоть немного угодил вкусу такого достойного гостя. Эминенция рассыпался еще в комплиментах, когда паж шепнул ему на ухо, что отец Жозеф ожидает в кабинете. Известие это ни мало не, изменило любезности кардинала; с большею еще приветливостью он продолжал, взяв за руку английского министра:

– Возвращайтесь, любезный сотоварищ, в круг этих красавиц, взор которых, кажется, упрекает меня за то, что я вас задерживаю так долго.

И хитрец удалялся, выказывая знаками дружбу человеку, которого охотно заколол бы кинжалом.

Видали ли вы когда-нибудь ранним июльским утром, как солнце живительно согревает природу, когда еще его свет не испускает знойных лучей; все радуется – птицы щебечут свою признательность, Цветы спешат раскрыть свои душистые чашечки. Вдруг солнце скрывается, небо покрыто тучами, душа опечалена, птицы умолкают, цветы дрожат на своих гибких стеблях, природа словно оделась трауром, вдали слышен глухой, шум. За прелестной погодой неожиданно наступает буря… Таков был Ришельё: едва он успел оставить герцога, мрачное облако явилось на лице его, брови нахмурились над огненными глазами, притворную улыбку заменила конвульсивная гримаса; тяжелый вздох вылетел из его груди, когда он опустился на широкое кресло возле своего письменного стола.

На другом конце кабинета, молча, стоял монах среднего роста, – это отец Жозеф. На нем грубая францисканская ряса; он подпоясан веревкою; забрызганные грязью ноги полуприкрыты сандалиями из невыделанной кожи. Черты этого человека сурово обрисованы, цвет лица оливковый, глаза впалые, борода густая, черная. Фиваидский отшельник показался бы менее его удаленным от удовольствий мирской жизни. Однако под этою суровою внешностью скрывается более честолюбие, нежели под королевскою мантиею. Советник Ришельё с живостью улыбается при мыслие о римском пурпуре, который ему обещан: он думает о завладении более широким могуществом. Ночью, во время желчной бессонницы, воображение этого монаха, устраняя сырые стены смиренной кельи, овладевает половиною мира: ему нужно владычество над христианством.

Уже новый Петр пустынник, Жозеф, сумел задумать и почти осуществил другой крестовый поход. В Италии, Испании благочестивые государи взволновались при звуках его голоса, который считали вдохновенным. Вооруженные народы готовы следовать в центр Оттоманской империи. Герцог Неверский и Мантуанский, генералиссимус крестоносцев, собрал пятьдесят тысяч человек, которым должны были помогать валахи, молдаване и другие народности, задавленные полумесяцем. Наконец по плану отца Трамблай германцы и поляки должны были атаковать султана с сухого пути, в то время как испанцы, итальянцы и французы сделали бы высадку в Море. Людовик XIII, государь, которого легко было уверить, видел уже султана торжественно ведомым на Королевскую площадь. Но Ришельё весьма основательно, думал, что время священных нашествий прошло; он знал, что политические цепи составлялись из других звеньев, нежели религиозные верование, и что в необходимости, уже им сознанной, образовать европейские семейства «крещенье или смерть» было весьма плохим дипломатическим аргументом. Министр льстил мечтанием отца Жозефа, когда имел надобность в услугах этого фанатика, влиянием которого ловко пользовался в путешествиях, предпринимаемых последним для усиления крестового похода. Но как только этот агент перестал быть полезен для кардинала, – Ришельё отказал в своей помощи крестоносцам; впоследствии они разделились, соскучившись ожидать бесполезных субсидий, обещанных кардиналом, но который однако же твердо решился не высылать их.

Его эминенция тогда тесно привязался к отцу Жозефу, познание и опытность которого могли быть очень полезны его извилистой политике. Мрачный, непоколебимый, бесчувственный, как все ханжи, этот капуцин шел к цели, не обращая внимания на соображения, которые обыкновенно взвешивают: умные люди: он все ломал на пути, чтобы достигнуть своего скорее и вернее. Поэтому кардинал пользовался им в особенности в самых крайних обстоятельствах: жалок был этот дворянин, который между собой и министром видел вмешательство серой эминенции[13]: это служило доказательством, что он имел несчастье впасть в немилость, а этот страшный советник редко верил невинности.

Между тем, выказывая всю преданность первому министру, Жозеф его ненавидел. Постоянно веря в некоторые откровение – пламенные мечты фанатизма, этот монах не мог простить Ришельё за то, что он парализовал крестовый поход. Под этим морщинистым челом вырабатывалась мысль – опрокинуть этого государственного человека: он считал себя достаточно великим и достаточно сильным, чтобы заменить его. Но одаренный неутомимою настойчивостью, он решился ожидать, пока этот колосс будет поколеблен длинным рядом годов и лихоимством. «Тогда, говорил он в уединении своей кельи в бессонные ночи: – власть натурально перейдет ко мне в руки; тогда, господствуя над самой храброй нацией в мире, я вооружу сына гугенота Генриха IV крестом, который в руке его превратится в скипетр вселенной. Мимоходом я опрокину этот мнимый св. престол, где верховный левит дремлет в роскоши и бездействии, и с тиарою на голове, с мечем крестоносца в руке; я докончу истребление еретичества. Религия, или скорее глава ее восцарствует, как он должен царствовать без земного соперничества, без препятствий, без раздела.

Таков был человек; которого мы оставили стоящим в кабинете кардинала-министра и который явился с покорностью по приказанию его эминенции, в ожидании обладания вселенной. Но Ришельё не ошибался на счет этого коварства, ежеминутно обнаруживавшегося и свирепым взглядом, и восстанием его свирепых инстинктов Тонкий политик угадывал усилие Жозефа, какие употреблял последний, склоняясь в ярмо; он его боялся и наблюдал за ним каждую минуту.

Ришельё едва заметил этого советника – так живо и глубоко было его волнение; он просидел задумчиво около четверти часа, склонив голову на руки, когда капуцин, соскучившись ожиданием, решился заговорить первый.

– Я здесь, – сказал он глухим и протяжными голосом… – Я исполнил приказание.

– А, это вы, отец Жозеф! Подойдите. Появились новые враги и опасность очевидна.

– Я это вижу очень хорошо, ибо вы меня потребовали… Ваша эминенция пользуетесь мною, как моряки якорем во время бури… Я слушаю, монсеньер… Но поторопитесь – что вы мне хотели сказать: эта безумная музыка, доходящая до моих ушей, эти светские духи, которыми даже напитана, ваша симарра, душат меня. В чем дело?

– Вы слышали о приезде Бэкингема?

– Да, и я видел в Лондоне эту блестящую бабочку, которая в политической карьере кружится на поверхности дел и думает, что оставляет на них следы. Человек не гениальный и совершенно для вас неопасный.

– Вы ошибаетесь, Жозеф; мое спокойствие нарушено герцогом со времени его приезда в Париж. Необходимо, чтобы вы помогли мне поскорее выгнать его отсюда.

– Я готов употребить все старание для одоления вашего противника; но надобно знать, как и на каком пункте он на вас нападает.

– Какое вам дело до характера неприятностей – достаточно знать, что с его удалением все это окончится. Поэтому необходимо действовать в Англии таким образом, чтобы оказалась крайность Бэкингему ускорить свой отъезд. Это должно вас немного затруднить, отец Жозеф, я даю хорошенькую игрушку вашей дипломатической ловкости.

– Право, монсеньер, я могу утомиться, помогая вашим проектам, ибо я не так прост, чтобы не знать, что вы не доверяете моим намерениям. Но слава Богу я поставлен выше этих жалких приманок суетности, называемых отношениями. Во всяком случае преданность моя устает ходить в тени, и если бы моя проницательность чаще не угадывала, что вы от меня скрываете, я давно против воли уступил бы желанию…

– Отец Жозеф, этот тон…

– Ваша эминенция, я не корчу царедворца. Возвратимся к вашим проектам, которых повод я впрочем предвижу……..

– Вы предвидите? сказал кардинал с удивлением.

– Небу и угодно, чтобы светская жизнь отражалась на стенах наших монастырей, чтобы вызвать наше сострадание и наши молитвы. Бэкингем преступил границы уважения, должного королеве, до такой степени, что дерзнул поднять на нее нечистые взоры… и…

– И честь короля запрещает, чтобы этот дерзновенный достиг своих намерений.

– Без сомнения. – подхватил Жозеф с странною улыбкой: – честь короля, которую ваша эминенция страстно желаете сохранить незапятнанной…

Здесь ястребиный взгляд кардинала впился в монаха, как бы для того, чтобы проникнуть до его настоящей мысли, скрываемой под очевидной иронией.

– Что вы воображаете, отец Жозеф? – спросил министр, удаляясь немного от предмета разговора.

– Отозвать герцога в Англию мне кажется легко. Употребив значительные усилия, чтобы найти в Лондоне соумышленников, раздав кстати несколько тысяч пистолей, я думаю можно найти средство встревожить защитников Парламента насчет мнимой, опасности их милой реформации, и крики общин наведут такой ужас на неопытного Карла, что он не замедлит отозвать своего министра для успокоение такой горячей тревоги. Но как бы деятельно ни работать, резултат не может быть именно скорый, а Люцифер быстро идет к своей цели… Вот что, монсеньер, надо вам сказать, что дело это не по мне; оно скорее подходит к Лафейма. Переговоры медленно развязывают интригу, – разрешить ее удобнее кинжалом, а ваша эминенция знаете, что у Лофейма кинжал очень острый.

– Ах, что вы мне предлагаете, Жозеф?

– То, что мне внушает Господь, отвечал монах, скрестив на груди руки: – все средства законны, если они стремятся к его славе, и с еретиком надобно вести войну.

– Политика требует больше осторожности. Отправляйтесь сегодня же ночью в Лондон; в этом городе вам будет открыт безграничный кредит, не скупитесь, не щадите золота, и сделайте так, чтобы Бэкингем был отозван своим государем через две недели.

– Он будет отозван, монсеньер, сказал холодно капуцин, поклонился и вышел.

Когда Ришельё возвратился в залу, великолепный англичанин вызвал новые взрывы восхищение. Бесчисленные жемчужины, унизывавшие его платье, плохо прикрепленные по небрежности, или с намерением, большею частью отрывались и усыпали пол кардинальских салонов… Находившие эти жемчужины спешили возвратить их Бэкингему, но он, не обращая внимания на ценность зерен, упрашивал с улыбкой того или ту, кто приносил, оставить у себя, прибавляя, что он в восторге, что небрежность его портного, дала ему случай оставить эти безделки при дворе, осыпавшем его любезностями. Фаворит Карла рассыпал таким образом сто тысяч экю на паркетах кардинала. Эта безумная щедрость победила все, что оставалось осторожности и благоразумие в королеве; она хвалила герцога в таких выражениях, которые не оставляли

ему сомнение в успехе, и он рассудил, что мог отважиться на все.