Миртовый венок – Речь госпожи Шеврез. – Граф Море. – Болезнь Ришельё. – Смерть отца Жозефа. – Два Кардинала – Смерть кардинала Ришельё (4 декабря 1642).

В то время как Людовик ХIII, упиваясь родительским чувством, нашел наконец радость у колыбели сына, удовольствие более основательное, царствовало в гардельской пустыне. Пустынник как добрый француз и добрый роялист захотел также отпраздновать счастливое плодородие Анны Австрийской. Госпожа Шеврез и Горвилль, возвратившиеся из Парижа, пришли к нему. Но без сомнения многие удивятся, что приехали гвардейские капитаны Гюито и Монтиньи, и что последний привез хорошенькую Бригитту, свою молодую супругу. Все эти особы, удалившись в щегольскую, таинственную комнату, описанную выше, уселись за отлично сервированным столом и не заметили, как прошло время: радость блистала у всех в глазах, сердце каждого переполнялось веселостью. Если бы кто вошел нечаянно, того поразило бы присутствие портрета монахини за столом: это было изображение Луизы Ла-Файетт, которая, будучи удерживаема в монастыре своим званием присутствовала заочно на дружеском празднестве.

После обеда госпожа Шеврез, с глазами, сверкавшими весельем и лукавством, встала со своего места, потом, взяв миртовый венок, висевший сзади на кресле, надела его на голову великолепно одетому кавалеру, сидевшему по правую руку. Оживленным голосом она произнесла следующую речь:

– Вся Франция гремит еще кликами торжества по случаю рождения дофина. Я не хочу отстать от соотечественников, но так как я эксцентрична, то мне пришла языческая фантазия. Я убеждена, что мы должны засвидетельствовать признательность некоторым божкам погребов отеля Шеврез… Итак, друзья мои, я увенчала верховного жреца этих подземных идолов, нашего хозяина, которого назовем втихомолку графом Море… Со времени моей ссылки в Гарделль, я узнала, что этот вельможа не умер в Кастельнодари; но к величайшему благополучию королева также узнала об этом. Теперь припомните, друзья мои, как Фаброни предсказывал некогда Марии Медичи, что дети Генриха IV не перестанут царствовать – и по-моему, не трудно понять, каким образом сбылось это предсказание.

Здесь мы обязаны сделать небольшое пояснение.

Море, будучи принят пруильскими монахинями в Лангедоке и проживая у них под покровом непроницаемой тайны, вылечился от ран. Он знал, что ему не избегнуть бы смертной казни, если бы он остался во Франции и потому выехал за границу и пять лет путешествовал по Европе. Значит, это была не выдумка, что его видели на бале в Венеции, и его эминенция дал ложные сведения королю о его смерти. Случай привел этого вельможу в Гарделль, в дикую страну, где он надеялся прожить в неизвестности, в одежде пустынника.

Теперь легко проникнуть интригу, затеянную герцогиней Шеврез; разоблачаются также деятельные ходатайства девицы Ла-Файет; ясен также и решительный поступок капитана Гюито бурной ночью, когда он увез Людовика XIII к королеве немного поздно, по всем истинным современным рассказам. Объясняется также инкогнито кавалера с белым пером, а также испуг дуэлистов и старого солдата, для которых Море был мертвецом. Бесполезно будет рассказывать, что брат Жан-Баптист имел в Гарделле двойника во время своего проживательства в Париже и что Горвиль приезжал в столицу помогать графу. Но нельзя не упомянуть, что хорошенькая Бригитта, теперь графиня Монтиньи, взяла обещание от своего мужа, который даль ей клятву защищать, с опасностью жизни, новорожденного принца.

Дело это ведено было очень искусно.

Ришельё терялся в догадках. Гардельский замок и пустыня тщательно наблюдались кардинальскими шпионами; но герцогиня постоянно проживала в своем имении, и всегда на скате холма видели пустынника, благодаря его двойнику. Подозрения министра ни разу не останавливались на этой стороне; тем не менее он не сомневался, что посредством интриги, нити которой от него, ускользали, госпожа Шеврез одержала над ним победу, которая положительно бесила его.

«Впрочем, – говорил он себе: – зачем так заботиться о поисках, теперь уже бесполезных? Вот зло и совершилось; Арман, которого ты страшился; гибель твоя, более или менее близкая, неизбежна. Попытаемся, впрочем, восстать против злой участи».

В этих видах Ришельё хотел напугать короля опасностями, которые по словам его, грозили наследнику престола; но если Людовик ХIII предоставлял этому государственному человеку всю власть, за отсутствием силы води отнять ее у него, то мало-помалу лишал его своего доверия. Король советовался с женой по поводу мнимых опасений кардинала.

– Государь, – отвечала ему королева, сделавшаяся смелее: – если принцу и угрожает какая-нибудь опасность, то со стороны того, кто предлагает вам средства к его безопасности.

Госпожа Лонзак, гувернантка дофина, говорила в одном тоне с Анной Австрийской, а Монтиньи прибавил с жаром, что головой отвечает за жизнь его королевского высочества, если король удостоит назначить ему исключительный присмотр за принцем. Король согласился.

– Я погиб, – сказал Ришельё, узнав об этом решении.

С этой минуты обладатель Франции впал в меланхолию, причиненную беспокойством и заботами. Он властвовал по-прежнему, но чувствовал, что не управляя более умом короля и поддерживая свою власть только силой, он падет безвозвратно, если найдется довольно, смелый человек, который напал бы на него решительно и осторожно. И в нем явилась мысль расширять беспрерывно кровавую могилу, которая зияла между ним и его противниками. Как только поднималась угрожающая голова, ее срубали немедленно. Соассон был умерщвлен среди своей армии, Сен-Прель погиб в Амьене; Сен-Марс и Де-Ту погибли в священной лиге, в которую вступил сам Людовик ХIII; если бы не убежал и Гастон, он тоже, может быть, обагрил бы эшафот кровью Генриха IV. Мария Медичи, утомив благотворительность государей, больная, жила в лачуге в Кёльне. Ее неумолимый враг не мог поразить ее на таком далеком расстоянии, но он пустил против нее страшных союзников – подверг ее лишениям. Знаменитая дочь Медичи, вдова наилучшего короля Франции, мать могущественнейшего короля в Европе, погибла удрученная бедностью. Она умерла с голоду!!! Следовало бы разорвать всю историю Людовика ХIII, хотя бы для того, чтобы уничтожить эту жестокую страницу…

В этот новый для кардинала период умер отец Жозеф, его самый первый советник, вернейший агент, мускул его могущества. После этой потери деятельность политического гиганта поддерживалась только яростью; вступив в сферу обычной жизни, он был уже похож на расстроенный инструмент. Душа его, лишенная энергии и подчиненная физической боли, вскоре потеряла искусство вести тонкие интриги: у Анны Австрийской родился второй признанный принц, и Ришельё не мог открыть, откуда явилась эта дополнительная ветвь наследственности.

Так угасал в продолжение трех лет этот человек, громадное коварство которого заслужило в некоторых отношениях напыщенные похвалы историков. Теряя с возрастающей быстротой настойчивость и упрямство – свои высшие качества, он если по временам и проявлял какую-нибудь твердость, то как палач, погружая руки в кровь. Наконец болезнь приковала Ришельё к постели. В этом положении он не терял еще надежды: он мечтал о возврате здоровья и подобно всем умирающим строил замыслы в будущем. В продолжение трех недель, предшествовавших его смерти, он любил собирать вокруг своей постели всех друзей и разделял с ними свои фантазии: госпожа Комбалле должна была выйти за коронованную особу, Боаробер мог наконец получить свою митру; Шавиньи, как говорят, побочному его сыну, он сулил звание первого министра.

В числе покровительствуемых могущественного больного находился итальянский прелат, ловкий, вкрадчивый, ласковый, обязательный до рабства: это был Жюль Мазарини, вновь назначенный кардинал и государственный советник. Прикованный к постели, Ришельё хвалил этого прелата, которого знал необыкновенную ловкость, хотя, разумеется, думал его задушить в случае своего выздоровления. Однажды, когда Мазарини был один у постели больного, старая эминенция сказала новой:

– Друг мой, зная вас очень хорошо, я предсказываю, что фортуна ваша пойдет далеко, даже может быть дальше моей, ибо вас природа создала таким гибким, что вы проскользнете в такой проход, которого я даже не замечу. Джулио, если бы нужно было обмануть дьявола, я прибегнул бы к вашим талантам: это значит, мне известны малейшие источники ваших способностей. Я должен потребовать от вас услуги – это единственная награда, назначаемая мной за пурпур, которым я сумел украсить ваше тщеславие, за вступление в совет, которым вы мне обязаны. Франция – моя раба, король – подданный, Европа моя вассалка: такой очевидной истины я не хочу скрывать от тонкого политика. Все что осмеливалось нападать на меня, уничтожено, исключая одного слабого существа… женщины, женщины… хитрее всех в мире, – аспида, который в течение восемнадцати лет ускользал от моих могущественных рук и ужалил меня в сердце, бросил не знаю откуда – дофина на королевское ложе… Вот что меня убивает, Джулио: эта единственная неудача уничтожает у меня в душе все блестящие следы моей жизни. Отомстите за меня. Притом же говорю вам, синьор Мазарини, что если вы не закуете врага, которого вам завещаю, он свяжет вас по рукам и по ногам: это герцогиня Шеврез.

Итальянец обещал держать эту женщину вдали от дел.

– Если только буду управлять ими, – прибавил он с притворной скромностью: – что ни в каком случае не кажется вероятным.

– Если бы вы сомневались в своей фортуне, я считал бы вас существом недостойным, – возразил Ришельё с насмешливой улыбкой: – но я лучшего мнения о вас. Оглянитесь вокруг, Мазарини, во Франции нет человека, способного властвовать… Людовика ХIII гложет мрачная меланхолия, он предупредит меня или вскоре последует за мной в могилу. Провозглашенная регентшей, Анна Австрийская вверит вам власть, с которой она не будет знать, что делать. Я посмеюсь хорошенько, если только смеются в той области, куда я переселюсь, при виде наследственности алой симарры вокруг герба Франции. Припомните мои слова: наша испанка-королева – женщина в высшей степени страстная; вы сделаетесь ее первым министром не в силу своих познаний, но потому, что будете красивее и стройнее всех конкурентов… Мазарини разумно продолжит мое могущество, я предсказываю, что он продолжит его… Да, Жюль, вы будете царствовать и ваша нога, раздавит герцогиню Шеврез.

– Обещаю, – отвечал молодой кардинал.

– Значит я умру спокойно, – отвечал больной.

Это был у последний разговор Ришельё; через три дня он убедился в близости кончины, и так как им овладел страх, то министр и прибегнул к религии… в которую никогда не верил. Но бальзам, поздно пролитый ею на раны этой души, изборожденной угрызениями совести, не мог облегчить его ни на минуту; все его преступления, вся кровавая фантасмагория вставала перед ним: Орнано, Шала, Вандом, Пюилоран, Соассон, Де Ту, Сен-Марс, Сен-Прель, Мария Медичи, печальные лица, грозные видения, скелеты со стиснутыми зубами, а сзади них сотни других жертв… Привидения эти ежеминутно осаждали умирающего.

– Удалите их! – кричал он поднимаясь в ужасе: – удалите же! Разве вы не видите, что черви оставляют их трупы, чтобы напасть на меня.

И Ришельё трогал руками свои высохшие члены, как бы отгоняя гробовых гостей. В эти последние минуты Людовик XIII, хотя сам больной, явился, однако же, у постели умирающего.

– Отведите это бледное лицо, – сказал Ришельё: – я узнаю его… Свирепый взгляд его проникает мне в душу пожирающим пламенем… Я оскорблял этого человека… но я не убил его… мне нужен был манекен.

Короля поспешно увели.

Кардинал не узнавал уже более никого из находившихся в комнате: его тусклый взгляд, посинелые черты, судорожные движения губ, подергивание пальцев – всё возвещало о близком разрушении. Вдруг глаза его засверкали; он узнал Мазарини среди толпы, подозвал его жестом и сказал на ухо:

– Жюль, не убивайте ее, не убивайте Мари Роган… Тень ее будет мучить вас в последние минуты… О, это ужасное мщение!

Тяжелый вздох последовал за этими словами; послышался треск мускулов, тело его вытянулось и Арман-дю-Плесси, герцог Ришельё, скончался.[56]

– Я, значит, умру королем, – сказал Людовик XIII.

– Я, по крайней мере, наслажусь вечером моей жизни, – прошептала Анна Австрийская.

– Путь к верховному могуществу мне открыт! – сказал Мазарини в тиши своего кабинета.

Через год Анна Австрийская была регентшей; фаворитка ее появилась на мгновение при дворе, но снова была сослана по приказанию самой королевы. Такова обыкновенно бывает благодарность.