26 августа 1942 года Г. К. Жуков был назначен заместителем Верховного Главнокомандующего и направлен в самую кризисную точку – Сталинград. Согласно оценке Жукова соотношение сил под Сталинградом сложилось «в пользу противника: в людях – 1,2:1, в танках – 2:1, в самолетах – 3,6:1» [27, 262]. Ставка направляла в Сталинград «все, что было тогда возможно» [27, 268]. Пытались в сентябре отвлечь силы немцев от Сталинграда, но безуспешно.

Однако в это же время в Генштабе стали обсуждать крупное контрнаступление под Сталинградом. Жуков в беседе со Сталиным настаивал на формировании дополнительных войск и на необходимости дать время для перегруппировки войск. Были учтены следующие обстоятельства: первое – это завершение формирования в октябре 1942 года стратегических резервов, причем с новейшими самолетами, танками Т-34, с необходимым количеством артиллерийских боеприпасов. А немцы уже не справлялись со своими стратегическими потребностями. Второе – 6-я армия Ф. Паулюса и 4-я танковая армия Г. Гота увязли в районе Сталинграда. Третье – советские командиры стали совсем другими – «мастерами оперативного и тактического искусства» [27, 275–276].

Четвертое – немцы увлеклись штурмом Сталинграда (и был момент, согласно Жукову, когда немцы могли бы взять Сталинград [27, 282–283]). Они даже сняли немецкие войска на флангах и заменили их румынскими, «чем резко ослабили боеспособность своей обороны в районах Серафимовича и южнее Сталинграда» [27, 282–283]. Жуков точен: «Войска сателлитов …были хуже вооружены, менее опытны, недостаточно боеспособны даже в обороне» [27, 276]. У них не было «великой» немецкой мотивации, не хватало войск в оперативном резерве, и к тому же они охватывались по оперативной конфигурации. Кстати, Гитлер и его элита относились к румынским, итальянским солдатам и в целом к войскам сателлитов даже с презрением. Поэтому основной контрудар был запланирован по флангам вражеской группировки, где стояли 3-я и 4-я румынские армии [27, 273–275].

Г. К. Жуков и А. М. Василевский предложили Сталину прорыв обороны, окружение немецкой группировки, создание внешнего фронта и уничтожение окруженных сил. Но 13–15 сентября 1942 года в Сталинграде еще бушевала жестокая битва («слишком тяжелые дни», как вспоминал Г. К. Жуков [27, 277–278]), которую переломили действия 13-й гвардейской дивизии А. И. Родимцева. Дивизия переправилась через Волгу, неожиданно атаковала немцев и «отбила Мамаев курган» [27, 277–278]. Жуков особо подчеркнул большую помощь от авиационных войск А. Е. Голованова и С. И. Руденко.

С 28 сентября 1942 года Ставкой были образованы два фронта – Сталинградский и Донской. Сталинградский фронт возглавил генерал-полковник А. И. Еременко. Донской – генерал-лейтенант К. К. Рокоссовский. А Юго-Западным фронтом второго формирования, созданным 25 октября 1942 года под Сталинградом, руководил генерал-лейтенант Н. Ф. Ватутин. При активном участии К. К. Рокоссовского был разработан план операции «Уран» по окружению и уничтожению вражеской группировки, наступавшей на Сталинград.

«После тщательного изучения на месте всех условий для подготовки контрнаступления мы с А. М. Василевским вернулись в Ставку» [27, 280]. Снова хочется подчеркнуть военный стиль Г. К. Жукова: тщательное изучение будущих битв на местности (а не в «тиши» кабинетов Генштаба или другой структуры). И даже Жуков порой недооценивал особенности какой-либо местности, как, например, в 1945 году Зееловских высот.

11 ноября 1942 года «карту-план контрнаступления подписали» Жуков и Василевский. Утвердил Сталин. Были опрошены командующие фронтами об их дальнейших действиях при контрнаступлении (без раскрытия общего плана) [27, 280]. Все способствовало успеху – «враг был измотан до предела», морально ослаб, больше трех месяцев он пытался в «кромешном аду» боев [27, 283] взять Сталинград. Немцы к ноябрю 1942 года в целом уже потеряли около двух с половиной миллионов солдат (согласно Жукову), в том числе «лучшие кадры немецких войск, которые… заменить уже было некем» [27, 285]. А у нас были выгодные позиции фронтов, необходимое оружие, энтузиазм, эффективность и «массовый героизм» воинов [27, 285]. Появилась прославленная гвардия – 798 соединений.

Г. К. Жуков честно и точно оценил эффективность вермахта в это время: в начале войны они были воинственны, верили фюреру и «были на высоком уровне во всех родах войск, особенно в танковых войсках и авиации» [27, 286–287]. «В боях и полевой службе немецкий солдат знал свое дело, был упорен, самоуверен и дисциплинирован» [27, 286–287]. Немецкие штабы действовали профессионально, имели отличную радиосвязь, настойчиво требовали исполнения задач, часто находили слабые места в нашей обороне, успешно подключали авиацию. Но после Сталинграда у немцев все пошло как-то сразу не так, все вдруг ослабли, немецкий дух и доблесть оставляли желать лучшего.

Жуков совершенно прав (об этом свидетельствуют нацистские документы [см.: Дашичев В. И. Банкротство стратегии германского фашизма. Исторические очерки, документы и материалы. Том 2. Агрессия против СССР. Падение «Третьей империи». 1941–1945 гг. М.: «Наука», 1973. 664 с.]): стратегия немцев была «явно авантюристической, глубоко ошибочной и недальновидной. В политических и военно-стратегических расчетах противником были допущены грубейшие просчеты. Сил… уже в 1941 году не хватило для завершения основных задач на главнейших направлениях» [27, 287]. Немцы явно недооценили силу СССР и его народа и переоценили свои силы и возможности. План «Барбаросса», в понимании Г. К. Жукова, – это «ставка азартного игрока» [27, 288–289]. Маршал подчеркнул «блестящие результаты» Коммунистической партии (благодаря организации и вдохновляющей роли) в области военного строительства и мобилизации народа. С учетом чудовищной цензуры и партийного редактирования жуковских текстов трудно понять, насколько эти слова маршала отражают истинное положение дел и истинное мнение маршала. Но, скорее, в силу всестороннего коммунистического «воспитания» населения и веры большинства в «правду» ВКП(б), так оно и было. Православный народ вдруг стал «советским» и при этом отвергающим православие. Как и советский украинский народ за 1991–2023 годы был переформатирован и вдруг стал в основном националистическим украинским народом.

Уже в октябре 1942 года немцы были вынуждены перейти к «стратегической обороне на всем Восточном фронте» [27, 290]. Как полагал Жуков, в ноябре 1942 года у нас были сформированы значительные резервы, а также достигнут серьезный перевес в танках и самолетах и некоторый перевес в живой силе. Наши «научились сохранять в глубокой тайне свои намерения, производить в широких масштабах дезинформацию», осуществлять «скрытные перегруппировки» и наносить «внезапные удары по врагу» [27, 291].

Из-за обмана врага мы добились переброски 12 немецких дивизий для усиления западной группы «Центр». Жуков точно указал на важную причину немецких промахов: «Оперативные просчеты немцев усугубились плохой работой их разведки, которая не сумела вскрыть подготовку нами крупнейшего контрнаступления в районе Сталинграда» [27, 292–294]. По мнению Жукова, «главная роль в планировании контрнаступления принадлежит Ставке и Генеральному штабу» [27, 292–294]. Многие факторы способствовали успеху – и достижение перевеса в военной силе, и успешная дезинформация, и хорошая работа нашей разведки, и учет мнений командующих, штабов разных уровней и другое.

Однако начальник штаба 48-го танкового корпуса Фридрих Вильгельм фон Меллентин оценил наш успех несколько иначе: по его мнению, основную роль сыграла «глубокая стратегическая проницательность русских» и особенно Жукова. Жуков не наступал, согласно фон Меллентину, на 8-ю итальянскую армию до тех пор, пока танковые силы Г. Гота не были втянуты в бой. После этого потерпел неудачу и план Э. фон Манштейна по деблокировке кольца окружения.

В. фон Меллентин также допустил, что Жуков уступил пальму первенства в Сталинградской победе генералу Н. Ф. Ватутину, которому симпатизировал и которого ценил. Однако он также предположил, что Ватутин, возможно, действительно показал себя блестяще (на первом этапе Сталинградской битвы именно Ватутин нанес главный удар против 3-й румынской армии) [58, 284].

Уильям Спар тоже подчеркнул успешность координации Жуковым «операций Калининского и Западного фронтов» с целью недопущения переброски немецких войск для усиления 6-й армии. Кроме того, Жуков предупредил, что войска Манштейна будут прорываться из района Котельникова, и рекомендовал максимально отодвинуть внешнее кольцо окружения, разрезать окруженную в Сталинграде группировку на две части и «разгромить каждую в отдельности» [49, 115–116]. Во многом реализовывал эту задачу, вплоть до принятия капитуляции 6-й немецкой армии и самого генерал-фельдмаршала Ф. Паулюса, К. К. Рокоссовский, возглавлявший Донской фронт.

Жуков в своих «Воспоминаниях…» объясняет нашу «стратегическую проницательность» в Сталинградской битве следующим образом: во-первых, было тщательно изучено наличие у немцев противотанковых средств, целей для атак нашей авиацией и артиллерией, особенностей обороны. Во-вторых, была поставлена адекватная цель: «стремительно прорвать тактическую оборону…, ошеломить… и быстро ввести в дело вторые эшелоны для развития тактического прорыва в оперативный» [27, 298]. В-третьих, Ставка и Генштаб «оказались способными с научной точностью проанализировать все факторы этой грандиозной операции, сумели предвидеть ход ее развития и завершение» [27, 295].

Наступление войск Юго-Западного фронта Н. Ф. Ватутина и 65-й армии Донского фронта началось 19 ноября 1942 года после 80-минутной артиллерийской подготовки. К исходу дня наибольшего успеха достигли войска Юго-Западного фронта, продвинувшись на 25–35 километров, они прорвали оборону румынской 3-й армии на двух участках: юго-западнее Серафимовича и в районе Клетской.

В результате Юго-Западный фронт Н. Ф. Ватутина и Сталинградский фронт А. И. Еременко соединились в районе «Калач – хутор Советский» [27, 295]. Водитель Жукова А. Н. Бучин вспоминал: Жуков прибыл на Дон «в самый ответственный момент ликвидации» немцев в Сталинграде. Разгром итальянской 8-й армии, прорыв 24-го танкового корпуса В. М. Баданова (уничтожили прямо на аэродромах десятки лучших немецких самолетов), отказ фон Манштейна от деблокировки окруженных – «тут ясно виден размашистый почерк Жукова», координировавшего фронты [58, 284]. Н. Н. Яковлев так же, как и В. фон Меллентин, предположил, что, вероятно, Жуков, симпатизировавший Н. Ф. Ватутину, сознательно выставил последнего едва ли не главным героем Сталинградской битвы.

Немецкий генерал Зигфрид Вестфаль написал о Сталинградской битве так: «Поражение под Сталинградом… повергло в ужас как немецкий народ, так и его армию. Никогда прежде за всю историю Германии не было случая столь страшной гибели такого количества войск» [27, 324–325]. Союзники Гитлера тоже стали метаться. Турция и Япония «передумали» участвовать в войне на стороне Гитлера.

А Жуков, оценивая эту битву, назвал ее «исключительно жестокой» и давшей «гораздо большую практику в организации контрнаступления, чем в 1941 году в районе Москвы» [27, 326], когда у нас не было возможностей для окружения врага. Поражает эта практически-полководческая, как бы без эмоций, оценка величайшей битвы народов: он увидел ее прагматически, по-деловому, с эмпирическим самообучением крупного полководца.

В январе 1943 года внешний фронт у Сталинграда был отодвинут «на 200–250 километров на запад» [27, 322–323]. Резко ухудшилось положение окруженных – голод и по-настоящему русский холод, переполненность госпиталей, высокая смертность. Офицер-разведчик 6-й армии Паулюса описал это так: «Путь наш был устлан трупами, которые метель, словно из сострадания, вскоре заносила снегом… Мы уже отступали без приказа» [27, 322–323]. Шестая армия, во главе с генерал-фельдмаршалом Фридрихом Паулюсом и 24 генералами, капитулировала 2 февраля 1943 года.

Были созданы «благоприятные условия для развертывания наступления всех фронтов на юго-западном направлении» [27, 326]. Освободили Ростов-на-Дону, Курск, Харьков. Состоялась поистине великая национальная катастрофа Германии, с резким ухудшением всех ее позиций и явным предчувствием окончательного поражения.

А генералу армии Георгию Константиновичу Жукову, в завершающей стадии Сталинградской битвы, 18 января 1943 года, было присвоено высочайшее военное звание маршала Советского Союза [7, 1]. Он первым получил это звание в ходе Великой Отечественной войны. К. К. Рокоссовскому звание маршала было присвоено только 29 июня 1944 года. А также за участие в Сталинградской битве Г. К. Жуков был награжден орденом Суворова 1 степени под номером один [38, 216]. Очень вероятно, что получение этого звания было связано также с прорывом блокады Ленинграда.

Прорвать блокаду Ленинграда (операция «Искра») удалось только с 12 по 30 января 1943 года, когда одновременно разворачивался разгром немцев под Сталинградом. Г. К. Жуков как представитель Ставки ВГК координировал действия войск Волховского фронта, а К. Е. Ворошилов – Ленинградского фронта. Жуков устроил тщательную проверку командиров – какие «приняты ими решения» с разборкой по предстоящим боям, по материально-техническому обеспечению войск и др. Сталину было сообщено о недочетах – нехватке танков и огневых средств, слабом взаимодействии армий, слишком близком расположении резервов. Жуков запросил из-за плохой видимости немецких войск аэростаты и самолеты-корректировщики [27, 178]. Несомненно, эта большая работа помогла победе. Удар оказался для немцев неожиданным, сильным и мастерским. Жуков пишет, что два часа продолжался наш огненный ураган: «На каждый квадратный метр участка прорыва падало два-три артиллерийских и минометных снаряда» [27, 180–181]. Был захвачен новый тяжелый танк «Тигр», который хорошо изучили для целей дальнейшего его поражения [27, 182].

Блестяще показали себя также при прорыве блокады командующие К. А. Мерецков, Л. А. Говоров и др. Однако победа далась, как и прежде, большой кровью: наши общие потери составили около 120 тысяч человек, а немецкие – около 30 тысяч человек. То есть в четыре (!) раза больше! Можно ли было уменьшить наши потери? Тем более что на фронтах, как пишет Жуков, появлялось «все больше первоклассной боевой техники», включая танки Т-34, создавались «мощные резервы Ставки» [27, 171–172]. И в конце 1942 года уже была другая, более благоприятная обстановка на театрах войны.

Но Жуков вдруг делает снова парадоксальный вывод: при прорыве блокады Ленинграда проявилось «превосходство нашего военного искусства» [27, 186]. То есть искусство искусством, а потери – это нечто неустранимое, даже потери в ненормальной пропорции? Я не знаю ответа. Вероятно, здесь нужно размышлять комплексно, многофакторно. И отдать также должное эффективности немецких бойцов и немецкого оружия, сильнейшей армии планеты.

Платон говорил: истина мне дороже живого человека. А Жуков мог бы, вероятно, сказать: победа для меня дороже живого человека и многих десятков тысяч живых людей. Как к этому относиться?.. И есть ли ответ? «Мы за ценой не постоим»? Правда, спасали голодный Ленинград с сотнями тысяч погибших от голода. А в других военных сражениях, с такими же пропорциями в потерях, кого спасали?

Тем не менее американский журналист и писатель, работавший в СССР, Гаррисон Э. Солсбери в своей книге «Великие битвы маршала Жукова» написал о Жукове так: «В час смертельной опасности Сталин снова обратился к Жукову. Сталинград висел на волоске. Его судьба и, возможно, России были вверены в руки Жукова. …После Сталинграда никто не оспаривал первенства Жукова. И после Сталинграда никто больше не сомневался – Россия, имея во главе своих армий Жукова, в конечном итоге разгромит Германию» [21, 324].

Есть все основания предполагать, что именно Сталинград стал особенно великим и критическим моментом в судьбе Г. К. Жукова (хотя он сам выделял битву под Москвой). А в такие моменты, согласно воспоминаниям маршала А. М. Василевского, «он был особенно деятелен, сосредоточен, целеустремлен. Для него не было непреодолимых преград, воля его ломала все, что стояло на пути. Этот человек был рожден побеждать» [21, 519].

Человек со все ломающей волей, страстный, подобный сильному «азартному игроку» или спортсмену. Но, главное, профессиональный. Человек несокрушимой воли, который хотел и переигрывал любого врага, даже такого могучего и опытного, как немецкий нацизм. Несомненно, таким же, но по-своему, был и Верховный Главнокомандующий, таким же, но опять-таки по-своему, и К. К. Рокоссовский, и многие другие маршалы и генералы войны. Например, Жуков так оценивал Сталина: он был «подобен темпераментному кулачному бойцу, часто горячился… не принимая в расчет, что подготовка требует времени» [49, 131–132].

В силу наших слабостей наши потери тоже оказались в конечном счете велики. Но перед нами была слишком могучая сила (при этом демоническая). Об этом очень хорошо сказал сам Георгий Константинович: «Наша победа в войне с фашизмом… – звездный час в жизни советского народа» [28, 342]. Звездный час номер один и, вероятно, навсегда. Запад в первой половине XXI века вынужден отдавать себе отчет – с кем (русскими) он имеет дело.