В начале осени 1941 года сложилась также тяжелая кризисная ситуация на Ленинградском фронте, включая положение Балтфлота, и она вынудила Сталина произвести замену командующего фронтом К. Е. Ворошилова на Г. К. Жукова. 10 сентября 1941 года Жуков на самолете отправился в Ленинград. Над Ладогой «шли бреющим полетом, преследуемые двумя „мессершмиттами“» [27, 148]. «Почему наше прикрытие не отогнало самолеты противника, разбираться было некогда» [27, 148].

На Военном совете Ленинградского фронта в это время обсуждали вопросы уничтожения важных объектов Ленинграда, порядок подрыва военных кораблей Балтфлота. Но Жуков, приняв дела от Ворошилова, тут же «приказал немедленно разминировать корабли», поставить их на якорь и стрелять по немцам тяжелой артиллерией с кораблей. Он сказал: суда могут погибнуть, «но, если так, они должны погибнуть только в бою, стреляя» [49, 79–80]. Однако недругам Жукова, написавшим о полководце, нужны были не такие факты, а главным образом компромат (в духе античных софистов).

Он сразу же стал исправлять положение дел с учетом «значительного превосходства противника в силах и боевой технике» [27, 171]. Пришлось принимать и совсем радикальные решения.

Жуков вынужден был ввести в сражение последний «фронтовой резерв – 10-ю стрелковую дивизию. Последний!..» [27, 154–155]. А 28 сентября 1941 года, возможно, издал приказ № 4976: «Все семьи сдавшихся врагу будут расстреляны и по возвращении из плена они также будут все расстреляны» [48, 578]. Проверить реальность этого приказа (по другим сведениям, шифрограммы) автору не удалось. Б. В. Соколова это поразило в такой степени, что Жуков тут же заслужил от него наименования «палач» и «нелюдь».

Предположим, что этот приказ был. Однако, где анализ реального положения дел на фронте в этот период? Где анализ степени сдачи в плен советских бойцов? Где обоснование причин такого радикализма командующего? И были ли случаи выполнения этого приказа или дело ограничилось угрозами по отношению к потенциальным предателям? Вряд ли Жуков мог, побеждая иными способами (Халхин-Гол, Ельня и др.), проявить себя столь почти неадекватно и очень жестко. Ему нужен был порядок и самоотверженность войск, а не расстрелы семей (!) трусов и предателей.

Сдача Ленинграда, в понимании Жукова, привела бы, во-первых, к «серьезному осложнению стратегической обстановки». Во-вторых, «нам пришлось бы создавать новый фронт, чтобы оборонять Москву с севера, и израсходовать при этом стратегические резервы». В-третьих, мы «неизбежно потеряли бы мощный Балтийский флот», а немцы соединились бы с финнами и перерезали бы коммуникации в Карелию и Мурманск [27, 146].

Жуков гениально использовал особенности местности – в силу плотной застройки пригородов и обилия лесных массивов немцы были вынуждены наступать вдоль дорог. Жуков продуманно сконцентрировал артиллерию, минометы, инженерные препятствия именно там. Подключил авиацию. Недостаток противотанковой артиллерии он восполнил «зенитными орудиями, способными пробивать броню танков» [27, 150]. В тяжелейших битвах сентября на участке Лигово-Пулково «на прямую наводку было выставлено свыше 500 орудий» [27, 165]. Была отбита атака немцев на Балтфлот. Подключил несколько стрелковых бригад, сформированных из моряков и курсантов учебных заведений Ленинграда. Морпехи, прозванные немцами «черной смертью», забрасывались в тыл врага и заставляли немцев обращаться в бегство. Периодически предпринимались контратаки на позиции врага.

В результате продвижение врага было значительно ослаблено: если в июле 1941 года немцы у Ленинграда продвигались по пять километров в сутки, то в сентябре – только по одному-два километра. «Была создана прочная, глубоко эшелонированная и непреодолимая для врага оборона», с колючими ограждениями под током, с формированием десяти дивизий ополчения, четырнадцати тысяч партизан и др. [27, 168].

Через некоторое время удалось выяснить, что немцы отводят танки из группы «Север», и Жуков убедил Сталина, что «с оставшимися войсками немцам города не взять» [49, 79–80]. С приходом зимы немцы перешли к обороне, и все оставалось без изменений до января 1943 года [27, 165].

В записной книжке этого периода Жуков признался в положительных сторонах этого тяжелого периода войны: в приобретении опыта «оперативно-стратегического масштаба» и новых способов проведения операций [27, 143]. Он размышлял о непростом соотношении «собственно оружия, военной техники и значения морального духа войск» [27, 135]. Но подчеркнул все-таки победоносность тех, «которые отличаются железной волей к победе, осознанностью цели, стойкостью духа и преданностью знамени, под которым они идут в бой» [27, 135].

Этому явно противоречит негативный опыт военных действий самоотверженных советских войск в начальный период войны. Соотношение качества оружия и морального духа войск более сложное, нелинейное и ситуативное. Есть вероятность, что Жуков недопонимал всей сложности, нелинейности и многофакторности данной проблемы и уже поэтому мог совершать крупные ошибки, например, в потерях живой силы.

Его выводы оказались таковы: во-первых, побеждает тот, кто лучше подготовил войска «в политико-моральном отношении, кто сумел» указать цель войны и поднять боевой дух, «кто не боится драться в неблагоприятных условиях, кто верит» в своих солдат [27, 143–144]. Во-вторых, для успеха необходимо «своевременное выявление слабых сторон войск и командования противника» [27, 143–144]. Эта мысль представляется очень существенной.

В-третьих, проигрывали те командиры, которые «лично не бывали на местности», а все решали по картам. А надо согласно Жукову в начале изучить в полевых условиях «боевые порядки противника с тем, чтобы использовать слабые стороны в его дислокации и направлять туда главный удар» [27, 144].

Поражает издевательская подача «историком» Б. В. Соколовым одного из посещений маршалом поля боя в 1943 году на Курской дуге (со слов начальника охраны Жукова Н. Х. Бедова): Жуков прибыл на передовую и пополз, проверяя «местность для рывка танков». Немцы заметили и ударили минометами. Жуков очень быстро отреагировал на падающие мины, спасся, но «потерял слух» [48, 384]. Согласно Соколову Жуков всего лишь бравировал перед подчиненными и неоправданно рисковал собой. Но более вероятна другая причина – он лично проверил позиции врага, не жалея самого себя. И не ради бравирования, а ради победы в такой тяжелейшей битве.

В-четвертых, «особенно отрицательно сказывается… поспешность принятия военачальниками решений без детальной перепроверки полученных сведений и учета личных качеств» докладчиков – их «военных знаний, опыта, выдержки и хладнокровия» [27, 144]. Здесь многофакторный, научный подход использован удачно. Кроме того, были, очевидно, реальные случаи в военной судьбе маршала, когда доверяли докладчикам слишком эмоциональным или неопытным. У страха глаза велики. А перепроверка – это классический научный подход к полученной информации.

В-пятых, вредили те командиры, которые заботились только о своем участке фронта, не считаясь с положением на других участках боевых действий. Таковым оказался на Ленинградском фронте, согласно Георгию Константиновичу, маршал Г. И. Кулик, с его заботой исключительно о своей 54-й армии.

Можно поверхностно оценить военный метод Жукова, исходя из вышесказанного им, как эмпирический (опытный) и на основе здравого смысла. Даже как мужицко-медвежий. Но можно ли учесть все факторы для успеха дела? Можно ли было в условиях гнетущего тактико-стратегического поражения нашей армии, с таким количеством проблем, с таким количеством ошибок высшего и среднего руководства, с личным несовершенством (можно говорить о недостатке военного образования – не будем здесь лукавить) мыслить и действовать лучше?

А у «непобедимых» немцев Жуков уже в 1941 году сумел выявить существенные слабые стороны: они оказались слишком чувствительны к неудачам, к контратакам, к эффективной активности. Они вдруг теряли трезвость анализа, принимали полумеры, как бы забывали о своих знаниях и опыте. Было замечено даже затухание победной пассионарности фашистов и появление «удивления и разочарования» [27, 136]. Это тоже показательно для работы Жукова: посмотреть на врага трезвым взглядом, без боязни и самоунижения; посмотреть так, как смотрит потенциальный победитель на потенциального побежденного. Вас можно и нужно победить.

Жуков уже осенью 1941 года отметил, что «немецкое командование и войска действуют сугубо по шаблону… Поэтому, как только менялась обстановка, немцы терялись, проявляли себя крайне пассивно, ожидая приказа», который мог и не поступить вовремя. «В ночных условиях немцы действовали крайне неуверенно и, я бы сказал, плохо» [27, 144]. Все это говорит также о качестве немецкого народа и немецкого солдата. Действительно, русский солдат оказался лучше. И это в 1941 году! Даже похоже, что Сталин, маршалы Жуков, Рокоссовский, Василевский и некоторые другие оказались лучше одаренных немецких командующих. Не говоря уже о сравнении с румынскими, венгерскими и итальянскими командирами и их солдатами, которых низко оценивали сами немцы. Напомню – мощно рассечь фронт врага под Сталинградом удалось именно на участке 3-й и 4-й румынских армий. И этот этнический и государственный момент был Ставкой учтен.

Поэтому Жуков сделал жесткий вывод: «наносить максимальные потери ударным группировкам противника», накапливать резервы, создавать глубинную оборону. «План этот оказался действенным и эффективным» [27, 155–156]. Разумеется, он предполагал и большие потери наших войск. Драться, а не трусливо и безнадежно отступать!

Поскольку немцы осенью 1941 года стали выводить дивизии из-под Ленинграда и с учетом других сведений, военное руководство СССР спрогнозировало наступление противника на Москву. Поэтому в октябре 1941 года Георгия Константиновича Жукова как представителя Ставки и как проверенного «кризис-менеджера» направили на Резервный фронт под Москву [27, 188].