«Человек – это больше, чем психика: человек – это дух».

Виктор Эмиль Франкл (нем. Viktor Emil Frankl; 1905–1997), австрийско-еврейский психиатр, психолог и философ, создатель логотерапии и представитель «вершинной психологии». Не менее он известен своим экстремальным выживанием в течение четырех лет в четырех нацистских концлагерях Германии. Франкл – сверхвыживший. По-гречески — υπερ-επιζών (yper-epizón). Франкл – выживатель.

«„Обычно человек живет в царстве жизни; в концлагере же люди жили в царстве смерти“ (Cohen E. A. Human Behavior in Concentration Camp. L., 1954)» [42, 41]. Как полагал Хайдеггер, «Ничто, перед которым ставит ужас, обнажает ничтожность, определяющую присутствие в его основе, которая сама есть брошенность в смерть» [52, 308]. Обнажается ничтожность и существенная хрупкость человеческого существования, реальная близость исчезновения из мира. Как бы «позитивная» сторона подобного заключается в том, что «в феномене смерти обнажаются экзистенция, фактичность и падение присутствия» (Здесь-бытия, или Dasein человека) [52, 250]. То есть Виктор Франкл поневоле испытал, причем сполна, обнажение экзистенции, страшнейшее падение на самое дно жизни, в постоянном контакте со смертью. И победил царство смерти. Франкл – экзистенциальный герой. Выживатель.

Он, как и многие другие, оказался брошенным в смерть. Откуда же взялись в культурной Германии и Австрии эти многочисленные нацисты, эти равнодушные к живым людям и фанатичные убийцы, эти акторы смерти? Карл Радек внезапность взлета НСДАП в 1930 году выразил так: «У этой партии нет прошлого. Ее появление на сцене политической жизни Германии произошло столь же неожиданно, как появление посреди моря острова под действием вулканических сил» [43, 40].

Однако существует ряд серьезнейших причин для объяснения этого феномена, в том числе и тяжелейшее, невыносимое для массового сознания немецкого народа поражение Германии в Первой мировой войне и ее тяжкие последствия. Мечтали о всемирном королевстве, а оказались на мусорной свалке. Кроме того, XIX век Германии насыщен многочисленными националистическими размышлениями – геополитическими, расовыми, культурными и другими.

Остановимся также на объяснении этого внезапного «вулкана», которое дает известный фрейдист Вильгельм Райх. Он пришел к выводу, что «для поверхностного уровня личности среднего человека характерны сдержанность, вежливость, сострадание» [43, 10] и т. п. Но этот слой «опирается на второй, промежуточный слой характера, который состоит исключительно из импульсов жестокости, садизма, сладострастия, жадности и зависти» [43, 10]. Третий глубочайший, «биологический» слой личности (искренность, трудолюбие, любовь, естественная общительность) с трудом пробивается вовне, искажаясь во втором, «черном» слое психики. Кстати, эта структура психики может соперничать с фрейдистской.

Как полагал Райх, в феномене фашизма воплощается «как правило, второй» слой психики обычного человека [43, 12], выражается «иррациональная структура массового человека» [43, 20]. «Не существует ни одного индивидуума, в структуре которого не содержались бы элементы фашистского восприятия и мышления» [43, 12]. Фашизм – это «проблема масс», а не Гитлера и нацистов [43, 116]. Но тогда можно утверждать, что и в личности самого Райха (этнического еврея), и в личности страдальца Виктора Франкла тоже мог бы проявиться этот второй слой, если бы не оказались они более слабым, гонимым меньшинством. Это, конечно, спорное предположение, поскольку христианин, например, не способен надолго поддаться жестоким, нехристианским импульсам. Ведь тогда он уступает бесам и дьяволу.

Райх полагал, что нацизм с помощью тоталитарного государства подавляет «естественные, прежде всего сексуальные, влечения человека» [43, 8]. Подавляюще действует также машинизированная жизнь и расистские взгляды. В результате человек теряет способность к сопротивлению и готов выполнять любые приказы «фюрера» [43, 8], воспринимая это как спасение. То есть, можно сказать, Райх обнаружил в человеке не столько сексуальное животное, сколько расовое и обозленное животное. Как утверждал Ницше, грубое животное «под социокультурной размалевкой».

И семья Франклов после Anschluss’a (нем. присоединения; аннексии Австрии гитлеровской Германией в 1938 году) хорошо почувствовала новую реальность. Нацисты сожгли синагогу, и отец Франкла на ее месте нашел кусок мрамора с еврейской буквой и принес домой. Он сказал: это «сокращение одной из десяти заповедей» – «почитай отца своего и мать свою…» [43, 291]. А в 1942 году нацисты добрались и до их семьи: Франкл, его беременная жена и родители были депортированы в фашистский концлагерь Терезиенштадт, в котором отец Франкла вскоре скончался.

Осенью 1944 года семью перевели в концентрационный лагерь Аушвиц (Освенцим), и там мать Франкла отправили в газовую камеру. М. Л. Полищук приводит следующий, «обычный» факт: «Доставленные 23 сентября 1944 года 12300 детей из Каунаса без всякой бюрократической волокиты были отправлены прямо на истребление в газовые камеры» Освенцима [42, 39]. Тот же автор об Освенциме сказал так: это такие «сумерки цивилизации», в которых «накопленная веками мерзость человеконенавистничества нашла свое наиболее чудовищное выражение» [42, 51]. То есть Виктор Франкл оказался выживателем среди самых чудовищных человеконенавистников, причем полностью зависимым от их смертоносной воли.

После Освенцима Франкла этапировали в Тюркхайм (система лагерей Дахау), а жену перевели в лагерь Берген-Бельзен, где она погибла. И только 27 апреля 1945 года Франкла и других узников освободили американские войска. Из всей семьи Виктора Франкла, кроме него самого, выжила только сестра, эмигрировавшая в Австралию.

Как же выживал Франкл? Он постоянно спасался от голодной смерти и работал преимущественно на земляных работах и на строительстве железнодорожных путей. И как-то в одиночку сумел прорыть под улицей тоннель для водопроводных труб. Он был очень обрадован, когда получил к Рождеству 1944 года два премиальных талона от строительной фирмы, где трудился на положении раба. Это были 12 сигарет, то есть, по обмену, 12 порций супа! Как пишет Франкл, это было уже почти спасение от голодной смерти, отсрочка ее, по крайней мере, на две недели!

А начало жизни в царстве смерти было очень немецко-нацистское: по прибытии в концлагерь «первичную селекцию» проводил офицер СС – высокий, стройный, молодцеватый, в безукоризненной, почти ослепительной форме, элегантный и холеный. Он стоял в непринужденной позе, подпирая левой рукой правый локоть, подняв правую кисть и делая указательным пальцем легкое, небрежное движение – налево, направо. Но чаще налево…

Налево (а это для 90 % поступивших) – означало в газовую камеру [51, 134]. Франкл это мгновенно осознал, приободрился, подтянулся, – и эсэсовец, на секунду задумавшись, положил обе руки на его плечи (а Франкл старался не сутулиться, стоял навытяжку) и медленно развернул его направо… Так состоялось первое и очень важное выживание Виктора Франкла.

Но запомнился и другой эсэсовец, тоже немец, начальник одного из концлагерей, который давал свои личные, при этом немалые деньги для «медикаментов для заключенных». Зато как бы «свой», староста, из среды заключенных, вел себя страшнее всех эсэсовцев – «бил заключенных, когда, где и как только мог» [51, 155]. Не отсюда ли парадоксальный вывод Виктора Франкла о том, что человека можно отнести с точки зрения нравственности – или «к „расе“ людей порядочных, или к „расе“ нравственно испорченных»? [51, 202]. С этим можно согласиться: есть ли у человека человечность, чтобы даже в бесчеловечной среде не превратиться окончательно в зверя, или ее нет?

И что «человечные люди являются и, быть может, всегда будут оставаться, меньшинством» [51, 10]. Думается, что истина здесь сложнее: в России человечные традиционно в большинстве, а в условиях нацификации Германии или другой страны, например, Украины образца 2022 года, окажется прав Франкл. Есть, конечно, и другие причины приобретения или утраты населением человечности.

Концлагерь срывал маски со всех. И там люди становились более различными. Кто-то вдруг представал «животным» (как упомянутый староста), кто-то – порядочным или почти «святым» [51, 77]. Аналогичное происходило и в северокорейском плену. Согласно Р. Дж. Лифтону одни американские солдаты оказывались альтруистами, а другие избирали «примитивнейшие формы борьбы за выживание» [51, 109]. Экстремальный экзистенциальный выбор человека перед лицом смерти плюралистичен и не всегда поддается адекватному пониманию. Кроме того, человек слаб и немощен, и какая-то грань (мера) может неожиданно обломить его. Так, маршал авиации А. А. Новиков, при всей своей мужественности, не смог в подвалах органов безопасности в 1946 году вынести пытки лишением сна и дал компромат на маршала Г. К. Жукова и других командиров.

Франкл, как и Райх, также обратил внимание на потрясающий конформизм обычного немца, вдруг ставшего палачом и садистом. Одна из причин этого – стандартизированная обезличенность человека. «Чем больше стандартизирована личность, чем больше она „растворяется“ в своем классе, национальности, расе или характерологическом типе, тем больше она соответствует некоему стандартному среднему – и тем ниже она в нравственном отношении» [51, 201–202]. Личность менее податлива уже потому, что слишком своеобразна по сравнению с человеком толпы. «Существование человека как личности означает абсолютную непохожесть его на других» [51, 200].

Конформизм, а также тоталитаризм он связывал с «экзистенциальным вакуумом» [51, 295], пустотой глубочайших переживаний и смыслов. Франкл постоянно подчеркивал: «Совесть – орган смысла» [51, 38]. Чем примитивнее человек, тем проще им управлять, манипулировать, внушать, причем едва ли не что угодно. Однако видится и другая причина растворения человека в своей нации и социальных структурах – это соблазн какой-либо идеей, уверование в истинности неистинного, уступка близкому человеку, чтобы его не потерять, и другое. При этом человек может пребывать в экзистенции, быть высококультурным и образованным, быть религиозным, быть даже гениальным и так далее. Не оказался ли таковым и Мартин Хайдеггер, пребывавший с 1933 по 1945 год в нацистской партии и мечтавший стать «фюрером для фюрера»?

У нацистов же, в понимании Франкла, совесть почти атрофировалась. Реализуемая на государственном уровне бесчеловечность и геноцид не встречали особого сопротивления. Прежде нормальные люди становились «устрашающе нормальными» [42, 96, цит. Х. Арендт]. Ханна Арендт пишет о бухгалтере смерти А. Эйхмане, сподвижнике коменданта Освенцима Р. Гесса, так: «Самое тревожное в персоне конформиста Эйхмана заключалось в том, что он ничем не отличался от многих, с немецкой педантичностью следовавших преступным нацистским законам» [42, 96]. Аналогичные вещи, несомненно, происходят и на Украине образца 1991–2023 годов.

А другой преступник, Вильфред фон Овен, из ведомства Геббельса, в интервью британскому журналисту Лауренсу Рису на вопрос о характеристике своего опыта в годы нацизма (нужно было выразить одним словом) ответил: «Рай» [42, 8]. Поражает и следующий факт – из 6000 эсэсовцев Освенцима «триста человек – выпускники некогда прославленных немецких университетов с ученой степенью доктора философии» [42, 97]. Да еще и такое: «4/5 из них обозначали себя верующими христианами: католиками – 42,4 %, протестантами – 36,5 %» [42, 97].

Франкл обнаружил то определяющее, что ведет человека по жизни и судьбе. Им оказались ценности и смыслы. И тогда можно понять и палачей, и их жертв. Вероятно, упомянутые нацисты уступили (или предали) свои прежние, как правило, не нацистские ценности и каким-то образом согласились с идеологией и практикой Гитлера. Они поставили античеловеческую идеологию выше своего семейного и университетского воспитания, выше общечеловеческой морали, выше своего «католицизма» и «протестантизма» (как бы имеющих отношение к вершинной психологии). И не препятствовали своей греховности и своим расистским инстинктам. Их «БЫТЬ» было существенно искажено «элементами фашистского восприятия и мышления».

Одних они пытались истребить поголовно (евреев, цыган), а других – поработить, частично уничтожить и депопулировать (славян, французов и др.). Но часто сталкивались с «упрямством духа» уничтожаемых людей, с желанием БЫТЬ.

Что же такое БЫТЬ согласно Виктору Франклу? Это иметь «духовный стержень», с «безгранично жизнеутверждающим мировоззрением» [51, 160]. Франкл обладал подобным стержнем, делавшим его дух неуступчивым [51, 8]. У него это были наука и «любовь своей дочери» (выделено мной. – В. К.) [51, 152]. Мартин Хайдеггер назвал это метафизической решимостью. «Решимость означает допущение-вызвать-себя из потерянности в людях» [52, 299]. Бороться, несмотря ни на что, бороться до последнего и надеяться!

Многих узников спасала вера в Бога. Коэн так объясняет их выживание: люди жили в царстве смерти, за исключением тех, кто жил духовно. У них существенно повышались «шансы выжить» [51, 153].

Ведь в концлагере у узника сначала наступала «фаза первичной реакции», потом «фаза адаптации», а затем «фаза апатии» [51, 132]. «Все ограничивается удовлетворением сиюминутных, наиболее насущных потребностей. …Пережить день». «Регрессия к примитивнейшей фазе влечения к самосохранению» (Коэн) [51, 137]. К апатии могла добавляться агрессия. Но «у кого есть Зачем жить, может вынести почти любое Как» (из Ницше) [51, 150].

Не связана ли «вершинная психология» Франкла с выживанием в концлагере? Его «вершинная психология» – это логотерапия, то есть исцеление смыслом, тем смыслом, к которому устремляется каждая особая душа. Суть логотерапии – помочь осознать человеку его глубоко личные, «субъективные основания и смыслы» [51, 82]. И выжить, жить, развиваться!

Смыслы, согласно Франклу, могут быть трех родов: «ценности творчества, ценности переживания и ценности отношения» [51, 300]. Ценности переживания – искусство, природа и др. Ценности отношения – это дорогие человеку отношения. Есть также и такие ценности, которые «ситуативны», но оказываются «жизненными пиками». Это уникальные возможности в жизни человека, и «если эта возможность упущена, она теряется безвозвратно» [51, 184]. «Ценности можно определить как универсалии смысла» в типичных ситуациях [51, 288]. Так складывается согласно Франклу «осмысленность всей жизни».

Спасает, по сути, самотрансценденция: «отдаваться делу, которому человек себя посвятил, человеку, которого он любит, или Богу, которому он служит» [51, 51]. Нужно осознать свою миссию в жизни и принять жизнь. Принять с личными неудачами и безобразием, с немощами и как бы бессмысленностью. «Если бы жизнь бездетной женщины действительно была бессмысленной только потому, что у нее нет детей, это значило бы, что человечество живет только для детей и что единственным смыслом жизни человека является воспроизводство себе подобных» [51, 195].

Каждый человек – это особый и во многом завершенный мир. «Человек представляет собой нечто, завершенное в себе, существующее само по себе» [51, 200]. Уникальный завершенный мир. И это нужно принять. И любить себя. При этом Франкл особо подчеркивал ценность коллективной жизни: например, социальный фактор альпинизма и семьи формирует «чувство товарищества людей, объединенных в одной связке» [51, 242].

Хайдеггер метафизически обозначил идеи Франкла, по сути, так: «Быть самим собой, но собой в страстной, отрешившейся от иллюзий людей, фактичной, в себе самой уверенной и ужасающейся свободе к смерти» [52, 266]. То есть обостренно знать о своей подлинности и своей неизбежной смерти и не поддаться малодушным иллюзиям людей, которые стремятся оградить себя от смерти. И храбро жить. При этом «онтологически очертить целость присутствия», или, по Франклу, судьбоносные и необходимейшие смыслы и ценности (Dasein, своего личного Здесь-бытия) [52, 237].

Так и поступил Виктор Франкл. И победил четыре концлагеря, гигантскую машину смерти Третьего рейха, садиста-старосту и многое другое. Наука и любовь к нему дочери позволили ему не стать одной из подавленных или уничтоженных жертв нацистского режима, а остаться человеком и креативным ученым. И встретить смерть уже в весьма почтенном возрасте – в 93 года, добившись при этом мирового признания и уважения.

Франкл говорит нам о необходимости «трагического оптимизма» [51, 10], то есть, видя недостаточность человечности в людях, видя чудовищные опасности всякого рода, особенно от людей и от властей, выживать, жить и расти, надеясь на лучшее.

Он солидарен с Парацельсом: «Лишь вершина человека – это человек» [51, 20]. Виктор Франкл не просто не погиб и не просто жил, а достиг своего вершинного Бытия. Стал Франклом (с большой буквы).

Аминь, Франкл, ты победил. И нас научил.