Октябрьская революция 1917 года в России перевернет ход мировой истории; она станет этапом долгой исторической традиции, в которой особое место принадлежит великим революционерам, в том числе Робеспьеру. В молодой Советской России размножились памятники Робеспьеру, его роль, теперь положительную, стали играть в театральных пьесах. Сам Альбер Матьез восторгался этим в «Большевизме и якобинстве» (1920), хотя позже дистанцировался от тех своих сказанных сгоряча слов, разочарованный политическим развитием СССР. Робеспьер так и не приобретает определенного статуса и остается двойственной левой фигурой: относимый к «мелкой буржуазии» в разгар сталинского советского периода, он тем не менее бурно прославляется в 1935–1936 годах. Народным фронтом, нуждающимся в республиканском единстве, но боящимся отпугнуть самых умеренных в коалиции. Не станем забывать и того, что от столетней годовщины в 1889 году до 150-летней в 1939-м затвердевает и крайне правая традиция, категорически враждебная «оборванке» (gueuse) (Республике)[51], отвергающая целостность революционного процесса и люто ненавидящая «кровопийцу» Робеспьера… Памфлетист Пьер Гаксотт, будущий член академии, отразил «исторический» уклон этой традиции в своей «Французской революции» (1928), где лихо назвал Робеспьера… коммунистом, хотя тот яростно отстаивал частную собственность, пусть и с целью ее ограничить.

«Если бы не безвременная смерть Альбера Матьеза, написал бы он биографию Робеспьера, которую считал своим высшим достижением?» – вопрошает впоследствии Мишель Вовель. Это не так важно, ибо вопреки всем этим противоречиям, тесно связанным с политической конъюнктурой, историческая наука развивается, а вместе с ней прибавляются исторические знания о Робеспьере. Цитата из Марка Блока в заголовке главы отражает определенный испуг перед накалом полемики и подчеркивает истинный прогресс исторических знаний о Робеспьере, свидетельством которого стал двухтомник Жерара Вальтера, изданный в 1936–1939 годах.