И все же любопытство взяло над ним верх.

Открыв бумажник, он почувствовал, как горячее дыхание коснулось его шеи, увидел длинную лужу теней у своих ног.

Мгновением позже его голова взорвалась сверхновой ярко-оранжевого огня.

Холодный.

Лежа на спине, он открыл глаза, боль в голове стала дикой. В мире пахло влажным компостом, суглинком и сосновыми иголками. Снег прошептал, зацепившись за его ресницы.

Он попытался встать, но не мог пошевелить ни руками, ни ногами. Он медленно повернул голову, увидел рядом с собой труп шлюхи, выжженные дыры на месте ее глаз. Что-то – какое-то животное – уже было перед ее лицом .

'Вставать.' Голос был шепотом возле его левого уха.

Когда ему удалось повернуть голову, там уже никого не было.

— Я… я не могу.

Его слова звучали отстраненно, как будто они принадлежали кому-то другому.

— Нет, ты не можешь, — раздался мягкий голос. — Я перерезал тебе спинной мозг. Ты никогда больше не будешь ходить.

Почему ? он хотел спросить, но сразу понял, что больше не может издать ни звука. Возможно, это произошло потому, что он знал почему.

Время ушло, вернулось. Каким-то образом было утро.

Он посмотрел на тихо падающий снег, увидел топор и яркое стальное крыло, мерцающее в осколках дневного света, словно молчаливый круживший ястреб.

Несколько мгновений спустя, когда тяжелый клинок упал, он услышал их всех – как он знал, что услышит в этот день – каждое мертвое существо манило его во тьму, место, где ничто человеческое не шевелилось, место, где его отец все еще ждал, место, где крики детей эхом звучат вечно.

OceanofPDF.com

ЗАБРОНИРОВАТЬ ОДИН

• • •

АННАБЕЛЬ

1

Сразу после шести утра, как и каждый день, мы с мистером Марселем открыли глаза, темные ресницы уравновешивали свет.

Была середина ноября, и хотя мороз еще не коснулся окон (обычно он доходит до наших карнизов в конце декабря), на стеклах стоял туман, придававший утреннему свету нежность, как будто мы смотрели на мир через статуэтку Лалика.

Прежде чем одеться, мы начертили свои имена на конденсате на оконном стекле: двойная буква «л» в имени мистера Марселя и двойная буква «л» в моем имени наклонялись друг к другу, словно крохотные дорические колонны, как и была наша монограмма с тех пор, как мы оба могли вспомнить.

Мистер Марсель посмотрел на образцы краски, нахмурившись. В свете верхнего света большого магазина его глаза казались голубыми, как океан, но я знал, что они зеленые, такие, какими кажутся деревья после первых пробежек весны, как выглядит трава на ухоженном кладбище на Четвертой улице. Июль.

В этот день под тусклыми зимними пальто мы были одеты для чая. Платье мое было алым; его костюм серо-голубого цвета. Видите ли, это были цвета наших развлечений, перья, которыми мы разделяем свои места за столом.

«Я не знаю», — сказал г-н Марсель. — Я просто не знаю.

Я взглянул на выбор и увидел его тупик. Должно было быть полдюжины вариантов, каждый из которых, с расстояния всего в несколько футов, можно было назвать желтым. При этом бледно-желтый. Не желтый цвет подсолнухов, школьных автобусов или такси, и даже не желтый цвет летней кукурузы. Это были пастельные оттенки, почти белесые, и названия у них были самые скандальные:

Сливочная глазурь. Лимонный кнут. Сладкий марципан.

Мистер Марсель напевал песню, нашу песню, почти наверняка прокручивая в уме слова, возможно, надеясь на проблеск вдохновения.

Вскоре меня отвлекла женщина с маленьким ребенком, проходившая мимо в конце нашего прохода. На женщине была короткая дутая куртка и невероятно узкие джинсы. Ее макияж, казалось, был нанесен в спешке – возможно, это отражалось в плохо посеребренном зеркале – и придавало ей почти клоунский вид в неумолимом свете магазина. Ребенок, самый старший из которых был совсем маленьким, подпрыгивал позади женщины, безумно поглощаемый огромным печеньем с запеченными внутри яркими конфетами. Через несколько мгновений после того, как они исчезли из поля зрения, я услышал, как женщина убеждала ребенка поторопиться. Я не думаю, что маленький мальчик это сделал.

При мысли о матери и ребенке я почувствовал знакомую тоску, расцветающую во мне. Я отругал это и снова обратился к г-ну Марселю и его оценкам. Не успев произнести ни слова, я указал на один из образцов краски в его руках и спросил:

«Что не так с этим? «Свеча» — восхитительное имя. Вполне кстати, n'est-ce pas?

Мистер Марсель посмотрел вверх – сначала на длинный пустой проход, затем на множество банок с краской, затем на меня. Он ответил мягко, но настойчиво:

«Это мое решение, и я не буду торопиться».

Я просто ненавидел, когда мистер Марсель сердился на меня. Это случалось нечасто – мы были родственными и совместимыми душами почти во всех отношениях, особенно в отношении цвета, фактуры, ткани и песни – но когда я увидел блеск в его глазах, я понял, что это будет день исчисления. наш первый с того ужасного момента на прошлой неделе, дня, когда кровь молодой девушки наверняка стала румянцем, окрасившим мои щеки.

Мы ехали на нашей машине, белом седане, который, по словам г-на Марселя, однажды рекламировался во время футбольного матча. Я не особо разбираюсь в машинах – да и в футболе, если уж на то пошло – и это была не наша машина, ни по какому признаку законного владения. Мистер Марсель примерно час назад просто подъехал к обочине, и я сел в него. Таким образом, она стала нашей машиной, хотя бы на самое короткое время. Мистер Марсель, как и все мы, был опытным заемщиком.

Первое, что я заметил, это то, что переднее сиденье пахло лакрицей. Сладкий вид. Меня не волнует другой вид. Горько моему языку. Есть некоторые, кто этого жаждет, но если я чему-то и научился в этой жизни, так это тому, что никто никогда не сможет рассуждать или по-настоящему понять вкусы другого.

Мы ехали по бульвару Бенджамина Франклина, великолепной разделенной улице, которая, как я слышал, по образцу Елисейских полей в Париже. Я никогда не был в Париже, но видел много фотографий, и это похоже на правду.

Я говорю на запутанном французском языке, как и господин Марсель – иногда ради развлечения мы целыми днями не говорим ни о чем другом – и часто говорим об одном дне путешествия из Города Братской Любви в Город Света.

Деревья вдоль бульвара погрузились в осенний сон, но я был на этой улице летом, когда кажется, что зелень тянется вечно, с одного конца ее зарезервировал величественный Художественный музей, а на другом конце - великолепный фонтан Суонн. другой. Этим ноябрьским утром улица была прекрасна, но если вы приедете сюда в июле, дух захватывает.

Мы следовали за группой девушек на небольшом расстоянии. Они посетили субботний показ фильма в Институте Франклина и теперь садились в автобус, чтобы отвезти их обратно в школу.

Мистер Марсель подумывал пригласить нас на Уинтер-стрит, но отказался от этого. Слишком много назойливых людей, чтобы испортить наш сюрприз.

Сразу после полудня автобус остановился на углу Шестнадцатой улицы и улицы Саранчи. Девочки-подростки – около дюжины, все одинаково одетые в школьную форму – высадились. Они задержались на углу, болтая обо всем и ни о чем, как это делают девочки в возрасте.

Через некоторое время появилось несколько машин; несколько девочек уехали на задних сиденьях в сопровождении той или иной матери.

Девушка, которая должна была стать нашей гостьей, прошла несколько кварталов на юг вместе с другой своей одноклассницей, высокой, долговязой девушкой в пурпурном кардигане, связанном в рыбацком стиле.

Мы проехали несколько кварталов впереди них, припарковались в переулке, затем быстрым шагом обошли квартал, подойдя к девушкам сзади. Девочки в этом возрасте часто бездельничают, и это пошло нам на пользу. Мы поймали их в короткие сроки.

Когда высокая девушка наконец попрощалась на углу Шестнадцатой и Спрус, мы с мистером Марселем подошли к нашему будущему гостю, ожидая сигнала перейти улицу.

Наконец девушка осмотрелась.

— Здравствуйте, — сказал г-н Марсель.

Девушка взглянула на меня, затем на господина Марселя. Не чувствуя угрозы, возможно, потому, что она видела в нас пару – пару возраста, ненамного старше ее, – она ответила на приветствие.

«Привет», сказала она.

Пока мы ждали смены света, мистер Марсель расстегнул пальто, принял позу, предлагая изящный лацкан своего пиджака. Подол был выполнен проборным стежком и тщательно обработан. Я знаю это, потому что я швея, которая его сшила.

«Ух ты», — добавила девушка. «Мне нравится твой костюм. Много . '

Глаза мистера Марселя загорелись. Помимо того, что он был привередлив в отношении одежды, он был ужасно тщеславен и всегда был доступен для комплиментов.

«Как приятно это говорить», — сказал он. — Как очень любезно с вашей стороны.

Девушка, возможно, не зная правильного ответа, ничего не сказала. Она украдкой взглянула на сигнал «Прогулка». Оно все еще показывало руку.

«Меня зовут Марсель», — сказал он. «Это мое самое дорогое сердце, Анабель».

Господин Марсель протянул руку. Девушка покраснела и предложила свою.

«Я Николь».

Мистер Марсель наклонился вперед, как это было в его манере, и нежно поцеловал тыльную сторону пальцев девушки. Многие думают, что существует традиция целовать тыльную сторону женской руки – на стороне, противоположной ладони, – но это неправильно.

Джентльмен знает.

Николь покраснела еще сильнее.

Когда она взглянула на меня, я сделал легкий реверанс. Дамы не пожимают руки дамам.

В этот момент свет изменился. Господин Марсель отпустил руку девушки и учтиво предложил ей безопасно перейти через переулок.

Я последовал за.

Мы молча продолжали идти по улице, пока не дошли до конца переулка; переулок, в котором мы припарковали нашу машину.

Господин Марсель поднял руку. Мы с ним остановились.

«Я должен сделать признание», — сказал он.

Девушка, по-видимому, вполне комфортно с этими двумя вежливыми и интересными персонажами, тоже остановилась. Она выглядела заинтригованной заявлением г-на Марселя.

— Признание?

— Да, — сказал он. «Наша встреча сегодня произошла не случайно. Мы здесь, чтобы пригласить вас на чай.

Девушка на мгновение посмотрела на меня, а затем снова на мистера Марселя.

— Ты хочешь пригласить меня на чай?

'Да.'

«Я не понимаю, что вы имеете в виду», — сказала она.

Господин Марсель улыбнулся. У него была красивая улыбка, ослепительно белая, почти женственная в своей обманчивости. Это была та улыбка, которая превращала незнакомцев в соучастников всевозможных мелких преступлений, та улыбка, которая успокаивает как очень молодых, так и очень старых. Я еще не встречал молодой женщины, которая могла бы устоять перед его обаянием.

«Каждый день, около четырех часов, мы пьем чай», — сказал г-н Марсель. «В большинстве дней это происходит совершенно случайно, но время от времени у нас есть особый чай – the dansant , если вы позволите – тот, на который мы приглашаем всех наших друзей и всегда кого-то нового. Мы надеемся, что кто-то станет нашим новым другом. Разве ты не скажешь, что присоединишься к нам?

Молодая женщина выглядела растерянной. Но все же она была милостива. Это признак хорошего воспитания. И г-н Марсель, и я считаем, что вежливость и хорошие манеры имеют первостепенное значение для выживания в современном мире. Это то, что остается в памяти людей после того, как вы уходите, например, качество вашего мыла или начищенность вашей обуви.

— Посмотрите, — начала молодая леди. — Я думаю, ты принял меня за кого-то другого. Но все равно спасибо.' Она взглянула на часы, затем снова на мистера Марселя. «Боюсь, у меня тонна домашнего задания».

Мистер Марсель молниеносным движением схватил девушку за оба запястья и потащил ее в переулок. Видите ли, мистер Марсель настоящий спортсмен. Однажды я видел, как он поймал в воздухе обыкновенную комнатную муху, а затем бросил ее в горячую сковороду, где мы стали свидетелями того, как ее жизнь растворилась в амперсанде серебряного дыма.

Когда он схватил девушку, я смотрел ей в глаза. Они распахнулись на всю ширину: противовесы на драгоценном Брю. Тогда я впервые заметил, что ее ирисы усеяны крохотными золотыми крапинками.

Для меня это было бы испытанием, поскольку моим долгом – и моей страстью – было воссоздавать такие вещи.

Мы сидели за маленьким столом в нашей мастерской. В данный момент там были только Николь, мистер Марсель и я. Наши друзья еще не приехали. Предстояло многое сделать.

— Хотите еще чаю? Я спросил.

Девушка открыла было рот, чтобы что-то сказать, но слов не вышло. Наш специальный чай часто имел такой эффект. Мы с господином Марселем, конечно, никогда его не пили, но мы много раз видели его волшебные результаты на других. Николь уже выпила две чашки, и я мог только представить, какие цвета она видела; Алиса у входа в кроличью нору.

Я налил ей в чашку еще чая.

— Вот, — сказал я. — Я думаю, тебе следует дать ему немного остыть. Очень жарко.'

Пока я делал последние измерения, г-н Марсель извинился и приготовил все, что нам нужно для гала-концерта. Мы никогда не были так счастливы, как в этот момент, когда я с иголкой в руке делала закрывающие стежки, а господин Марсель готовил финальный стол.

Мы припарковались у реки, вышли из машины. Прежде чем проводить нашу гостью к ее месту, господин Марсель завязал мне глаза. Я едва мог скрыть свое предвкушение и восторг. Я так люблю чай.

Господин Марсель тоже.

Маленькими шажками я прорвался на тропу. Когда господин Марсель снял с меня шарф, я открыла глаза.

Это было красиво. Лучше, чем красиво.

Это было волшебство .

Мистер Марсель выбрал правильный цвет. Он часто трудился над решением целыми днями, но каждый раз, после того, как валики, лотки и щетки были утилизированы, после снятия малярной ленты ему казалось, что предмет его трудов всегда был таким.