Примерно за год до этого Анжелике пришла в голову идея сделать старуху последней остановкой дня. Она накрасилась, надела свой лучший свитер и надушилась, сказав старушке, что, как бы ей ни хотелось посидеть и поболтать, она не может этого сделать, потому что у нее свидание. Поначалу было ясно, что старуха ей не поверила, полагая – и справедливо, – что никто в здравом уме не станет вторично смотреть на кого-то вроде Анжелики Лири.

Но Анжелика придерживалась своей истории и в конце концов убедила старуху поверить, что это правда. Это был единственный способ выбраться из ее квартиры в приличный час.

По правде говоря, Тэсс Дейли в свои восемьдесят восемь лет была достаточно цивилизованным человеком. Анжелика не раз задумывалась о том, какой могла бы быть жизнь, если бы она смогла свести ее с Джеком Пермуттером.

Две старые птицы, один камень.

Через двадцать минут женщина искупала, накормила и посадила перед телевизором, Анжелика посмотрела на себя в зеркало, поправила блузку и юбку, оба старше времени.

Как по маслу, она услышала, как телевизор в гостиной сменил рекламу на: « Это … это …» Опасность.

Она налила Тесс Дэйли дюйм Джеймсона, вернула бутылку на маленький письменный стол в спальне, заперла ящик и положила ключ в карман. Если бы она этого не сделала, Тесс выпила бы все это.

В этот вечер, как и в любой другой вечер, когда она навещала Тесс Дейли, Анжелика остановилась перекусить сэндвичем в маленьком ресторанчике на Ломбардской улице, затем вернулась к себе домой, надела халат, налила себе несколько дюймов ирландского напитка и надеялась на хороший фильм на канале TCM.

Ее мало интересовали фильмы, снятые в наши дни, с супергероями, взрывами и так называемыми романтическими комедиями. Это была эпоха ее родителей и ее собственной юности, фильмов Джорджа Кьюкора, Билли Уайлдера, Альфреда Хичкока и Фрэнка Капры.

Как по счастливой случайности, сегодня вечером смотрели фильм «Китти Фойл». В фильме 1940 года Джинджер Роджерс сыграла главную роль в оскароносном спектакле в роли напористой женщины из Филадельфии, оказавшейся не на той стороне дорог, которая оказалась объектом привязанности двух разных мужчин: богатого парня, которого сыграл Деннис. Морган и молодой врач-идеалист, которого играет Джеймс Крейг. Настоящий слезоточивый человек.

Анжелика любила старые плаксивые шутки.

Когда она устроилась в кресле и посмотрела вступительные титры, ей пришло в голову, что она уже давно не плакала — настоящий роман с десятью салфетками.

Почти сорок лет, если считать.

Анжелика Лири пересчитала.

Ровно в одиннадцать она оделась в белое платье медсестры и провела щеткой по волосам. Прежде чем выйти из дома, она посмотрела на себя в зеркало рядом с дверью, задаваясь вопросом, куда ушли годы.

Разве не вчера она стояла, стройная, энергичная и полная юношеских надежд, на выпускном вечере в Университете Темпл?

Она взглянула на маленький пузырек с таблетками в руке, думая о путешествии, которое прошли эти таблетки, и о том, куда они пойдут этой ночью.

Подобно Китти Фойл, которая приняла самое важное решение в своей жизни, разговаривая сама с собой перед зеркалом, Анжелика приняла решение.

«Это Божья работа», — сказала она седовласой женщине в зеркале, зная, что в следующий раз, когда она увидит эту женщину, мир будет другим.

Мир был бы лучше .

Она нашла Констанцию сидящей за последней кабинкой небольшого кафе, где они договорились встретиться.

Завели светскую беседу, дошли до причины встречи.

— Я не могу передать вам, как много это значит, миссис Лири.

Констанции Колфакс было всего двадцать пять лет, она была дружелюбна и общительна, какой Анжелика никогда не была. Несмотря на то, что молодой женщине пришлось пережить столько же жизней, сколько кому-либо, включая Анжелику, она не побежала за янтарным флаконом, бутылкой или чем-то еще, что ухудшало ситуацию. Она напрягла позвоночник и пошла дальше.

— Ты должна начать называть меня Анжеликой. Миссис Лири — моя свекровь, и она работает в земле уже двадцать лет».

«И скатертью дорога», — подумала Анжелика, но держалась при себе.

— Тогда Анжелика, — сказала Констанция. «Это красивое имя».

«Спасибо», сказала она. — Как и твой.

Констанция понизила голос, хотя в этом не было необходимости. — И у вас нет проблем с тем, чтобы войти под моим именем?

Анжелика соответствовала приглушенному голосу женщины. — Никакого, любимая. Я знаю, что ты сделаешь это для меня.

«Я бы действительно хотела», — сказала она. «Я надеюсь, что это произойдет при более счастливых обстоятельствах, но вы можете рассчитывать на меня».

'Конечно могу.'

Они встретились месяцем ранее на конференции СВА и, несмотря на разницу в возрасте, стали верными друзьями. Констанция никогда не работала в этой клинике. Никто не окажется мудрее.

В клинике не было дежурного врача, а был дежурный список врачей из близлежащих больниц.

— Вы же не думаете, что у нас будут проблемы, не так ли?

«Не волнуйтесь», — сказала Анжелика. «Я занимаюсь этим уже давно».

При этих словах Констанция улыбнулась. Она была того возраста и темперамента, когда малейшего заверения со стороны человека возраста Анжелики было бы достаточно, чтобы развеять ее сомнения практически по любому поводу.

— У вас есть новые фотографии? — спросила Анжелика.

Констанция засветилась. 'Я делаю!'

Она порылась в сумочке, достала айфон, включила его. Она повернулась к ним обоим и нажала на приложение для фотографий. Секундой позже появилась фотография улыбающейся круглолицей девушки в ярко-зеленом свитере.

— Ох, дорогая, — сказала Анжелика.

Еще одно фото: девушка в ванне, на голове корона из пузырей.

— И ее врач сказал, что это просто простуда?

'Да.'

— Бедняжка, — сказала Анжелика. Дочь Констанции, Люсия, страдала астмой, и простуда для нее была потенциально серьезной.

— Ну, если она придет, ты позвони мне. Может, я и стар, но у меня все еще есть влияние среди врачей Пенсильванского университета».

— Спасибо, миссис Лири, — сказала Констанция. « Анжелика ».

Двадцать минут спустя Анжелика стояла перед полуразрушенным зданием, щедро названным Клинико-реабилитационным центром на 24-й улице. Даже здесь она чувствовала запах слабости, грубый запах болезней. Запахи ее не беспокоили – иначе вы не смогли бы долго выполнять свою работу в качестве LPN – но им все же удавалось проникать на ее кожу таким образом, что требовался душ, продолжавшийся до тех пор, пока вода не остыла. С годами ливни становились все длиннее и длиннее.

«Все начинается с шага», — подумала Анжелика. Шаг вправо, и твоя жизнь пойдет по этому пути. Шаг влево, идет еще один.

Шагните в свет или во тьму.

К Господу или к Дьяволу.

Анжелика Лири сделала свой выбор, открыла дверь и вошла внутрь.

1

Филадельфия, 2 июля 1976 г.

Мужчина в мятом белом костюме, заикаясь, ковылял по площади, как раненый зяблик, подошвы его ботинок были привязаны к верху черной электрической лентой, а молния застряла на четвертьмачте. Он носил темные очки в проволочной оправе.

Его звали Десмонд Фаррен.

Хотя мужчине еще не исполнилось сорока, волосы у него были грязно-седые, длинные, но математически зачесанные, с пробором, зачесанным посередине. С правой стороны, чуть выше его уха, был маленький идеальный белый кружок.

Десмонд Фаррен сел на скамейку перед обувным магазином, его силуэт человечка почти затерялся на ярких плакатах позади него — скидка 50% на избранные товары! Пляжные сандалии, купите одну пару, получите одну пару бесплатно!

Четверо мальчиков, сидевших на противоположной скамейке – ни один из них еще не достиг четырнадцатилетнего возраста и даже близко не достиг того роста, которого они когда-нибудь достигнут – не обратили на мужчину особого внимания. Не сначала.

У кого-то на площади было радио, которое играло «Philadelphia Freedom» Элтона Джона, уже ставшую гимном в Городе братской любви.

У мальчиков был месяц летних каникул, а девочки в топах и коротких шортах, годом ранее выдержавшие основную тяжесть нервных, плохо рассказанных шуток, внезапно достигли состояния благодати, которое затмило все когда-либо произнесенные акты раскаяния. .

В городе, состоящем из кварталов, которых в Филадельфии насчитывается более ста, границы перемещаются только в сознании тех, кому не поручено следить за ними.

Следуйте по реке Шуйлкилл на север, от ее впадения в Делавэр – мимо Бартрамс-Гарден и Грейс-Ферри – и вы обнаружите в тени моста на Саут-стрит небольшой квартал, в котором проживает около семидесяти семей, выстроившихся на восточном берегу реки. , скопление облупившихся рядных домов, обшитых обшивкой, асфальтированных игровых площадок, небольших магазинчиков на углах и зданий из коричневого кирпича, таких же старых, как сам город Филадельфия.

Он называется «Карман Дьявола».

В унылые июльские дни, когда солнце отражалось от бесцветных деревянных домов и отражалось от лобовых стекол ржавых машин, стоявших вдоль Кристиан-стрит, женщины в «Кармане» носили хлопчатобумажные сарафаны без рукавов, часто с кружевными носовыми платками, заправленными в бретельки бюстгальтеров на плече. На мужчинах были рабочие брюки Dickies, белые футболки, пачки Kools или Camel с квадратными выпуклостями спереди, ботинки Red Wing и манжеты брюк были присыпаны пылью с кирпичных заводов.

Бары, которых в таком же квартале было полдюжины, хорошо предлагали разливное виски и национальные бренды. По пятницам круглый год, а не только во время Великого поста, подавали жареную рыбу. По воскресеньям устраивались общие обеды.

Преобладающая теория о том, как район получил свое название, заключалась в том, что где-то в 1930-х годах приходской священник сказал, что дети там настолько плохие, что «украдут цепь из кармана дьявола».

Для четырех мальчиков, сидевших на скамейке напротив мужчины в белом костюме – Джимми Дойла, Ронана Киттреджа, Дэйва Кармоди и Кевина Бирна – Карман был их владениями.

Спустя годы, если их спросить, мальчики вспомнят этот момент, эту нетронутую картину лета, как момент, когда начала опускаться темнота.

Мальчики наблюдали, как Десмонд Фаррен достал носовой платок, покрытый коркой мокроты, высморкался в него, вытер затылок и положил его в карман.

«Филадельфийская свобода» началась снова, на этот раз из квартиры на втором этаже над площадью.

Джимми положил руку Ронану на плечо и ткнул большим пальцем в Деза Фаррена. «Я вижу, твой парень сегодня не работает», — сказал он.

— Забавная чушь, — сказал Ронан. — Подожди, это носовой платок твоей сестры?

«Пошел ты».

'Не мой тип.'

Кевин привлек их внимание, приложил палец к губам и кивнул в сторону угла.

Они все одновременно обернулись, думая, что это монахиня из церкви Св. Антония или чья-то мать, и за использование слова на букву F они бы получили удар слева. Это не было ничего из вышеперечисленного.

Там, всего в нескольких футах от меня, стояла Катриона Догерти.

Одиннадцатилетняя Катриона, единственный ребенок матери-одиночки, работавшей в Военно-морском доме помощницей медсестры, имела светло-русые волосы и сапфирово-голубые глаза. Ее редко видели без цветка в руке, даже если это был всего лишь одуванчик. Она всегда носила ленту в волосах.

Были некоторые, кто говорил, что она немного медлительная, но никто из этих людей не был из Кармана, и вы говорили такие вещи на свой страх и риск, особенно в присутствии Джимми Дойла.

На самом деле с Катрионой Догерти все было в порядке. Возможно, она относилась к вещам немного более вдумчиво, чем большинство людей, относилась к ним более тщательно, но она не была медлительной.

— Привет, Кэти, — сказал Джимми.

Катриона отвела взгляд и снова посмотрела на Джимми, покраснев. Никто из них никогда не встречал никого, кто покраснел бы сильнее и быстрее, чем Катриона Догерти. Все знали, что она была влюблена в Джимми, но она училась в шестом классе, и это делало Джимми ее защитником, а не парнем. Может быть, когда-нибудь, но не сейчас. Катриона, по любым меркам подростка в Кармане или в Филадельфии в целом, была еще маленькой девочкой. Все они чувствовали себя защищающими ее, но Джимми был ее избранным рыцарем.

— Эй, — тихо сказала Катриона.

Джимми соскользнул со скамейки. Катриона инстинктивно немного подала назад, из-за чего она пошатнулась на бордюре. Джимми взял ее за локоть и осторожно перенес обратно на тротуар.

'Что ты делаешь'?' он спросил.

Катриона глубоко вздохнула и сказала: — Собираешься за водным льдом?

Бабушка Катрионы была из Ирландии, и Катриона проводила с этой женщиной большую часть лета. В результате у нее появился тот любопытный ирландский голос, из-за которого все высказывания звучали как вопрос.

«Какой у тебя вкус?» — спросил Джимми.

Еще один румянец. Она остановилась, ожидая, пока проедет автобус SEPTA. Когда это произошло, она сказала: «Мне нравится клубника?»

'Мой любимый!' - воскликнул Джимми. Он полез в правый передний карман джинсов и достал рулон, который на самом деле состоял из трех или четырех одиночных штук и десяти снаружи. — Денег достаточно?

Катриона посмотрела в сторону своего дома, назад. Она подняла маленький белый носовой платок, обвязанный резинкой вокруг нескольких монет. «Мама дала мне достаточно, она дала».

Два лета назад они видели, как Катриона остановилась по дороге в магазин на углу, чтобы попрыгать на скакалке с соседскими девчонками.

Все они видели, как она уронила сумочку, когда прыгала, и видели, как монеты рассыпались на тротуар, когда она открылась. Одним суровым взглядом одиннадцатилетнего Джимми Дойла никто не осмелился пошевелиться. Когда Катриона закончила с Дабл Датчем, она собрала монеты – совершенно не осознавая, что уронила свои собственные деньги – и подбежала к Джимми, разрываясь от волнения и гордости.