I

Снова начались неприятности.

В 20 часов 20 минут я получаю срочный звонок от президента Зелока, который на этот раз не потрудился передать приказ через Сара Гремиана. Учитывая беспорядки, которые я отслеживаю в центре Мэдисона с помощью передач правоохранительных органов и съемочных групп новостей, его появление с дикими глазами неудивительно. Примерно такой его приказ я и ожидал услышать.

— Быстро в город, машина! Одна нога здесь, другая там! В Мэдисоне вооруженный мятеж!

Я просматривал все сообщения правоохранительных органов, военных и коммерческих структур в течение последних шестидесяти минут. Продолжается массовый марш протеста Грейнджеров, требующих немедленного освобождения задержанной семьи Хэнкок и отмена постановления о конфискации оружия, которые Сенат и Палата представителей закона уже приняли, менее чем через два часа после беспорядков в казармах джабхоза близ Порт-Тауна. Я не вижу никаких доказательств участия грейнджеров в упомянутом вооруженном восстании, но идущая политическая демонстрация быстро перерастает в очередной взрывной бунт.

Подразделения полиции пытаются разогнать протестующих, используя методы, которые квалифицируются как жестокие по любым цивилизованным стандартам. Потом появились “возмущенные горожане”, зашедшие фермерам с тыла, и на улицах вокруг здания Объединенного законодательного собрания вспыхнула драка. Из того, что я смог увидеть, большинство грейнджеров просто пытаются убежать от дубинок и бомб, которыми в них швыряет государственная полиция. На этот раз они не пользуются нервно-паралитическим газом, которые злополучный президент Эндрюс применил для разгона джабовский бунтовщиков шестнадцать лет назад, но они используют что-то похожее на рвотный газ, а также более распространенный слезоточивый газ.

Оказавшись между молотом и наковальней, многие грейнджеры начали крушить все вокруг, чтобы использовать в качестве оружия, разбивать витрины магазинов, чтобы получить битое стекло и импровизированные дубинки из товаров на витринах, срывать уличные знаки, чтобы использовать их в качестве щитов, швырять в нападавших камни, кирпичи и канистры из-под мусора. Поскольку беспорядки переместились прямо к Президентской резиденции, которая практически не защищена, и поскольку большинство сотрудников правоохранительных органов города были размещены у Зала собраний для охраны депутатов, нынешнее положение дел настолько встревожило президента Зелока, что он отчаянно позвонил мне.

Несмотря на то, что Жофр Зелок сам спровоцировал вспыхнувшее сегодня в Мэдисоне насилие, ситуацию необходимо взять под контроль, и я, по-видимому, являюсь единственной силой, достаточной для разгона толпы такого размера. Поэтому я оставляю Фила Фабрицио возиться на моем ремонтном складе, где он пытается научиться пользоваться основными инструментами своего нового ремесла, и выезжаю за пределы базы в сторону города. На моем пути опять оказываются паникующие водители и пешеходы. Я приказываю городскому психотронному контроллеру электроэнергии отключить сеть, только чтобы обнаружить, что я был отключен от системы.

Я не могу приказать городским компьютерам отключить электричество. Это приводит к тому, что линии электропередач под напряжением дико танцуют на каждом перекрестке, который я пересекаю, неизбежно рву сыплющие искрами провода и волоку за собой недавно установленные на свои места светофоры, пока маневрирую своей массой в узких пространствах. Дорогое удовольствие — приказывать мне выполнять обязанности по борьбе с беспорядками в центре города. Я передаю предупреждения, приказывая транспортным средствам и пешеходам убираться с дороги. Я все еще нахожусь в одиннадцати кварталах от президентской резиденции, когда получаю второй срочный звонок от Жофра Зелока.

— Где ты там тащишься? Прибавь скорость, черт возьми! Эти кровожадные ублюдки практически уже на лужайке за моим окном! Они вооружены до зубов. Они подняли открытый мятеж, а ты, черт возьми, ползешь, как черепаха!

— Я не уполномочен наносить гражданскому населению дополнительный сопутствующий ущерб, который произойдет, если я увеличу скорость. До сих пор я никого не раздавил, но если я поеду быстрее, будут человеческие жертвы.

— Тебе платят не за то, чтобы ты был добрым самаритянином! И твоя осторожность не принесет мне ни черта хорошего, если ты приедешь слишком поздно! Прибавь скорость! Хочу, чтобы ты был здесь вчера!

Это невыполнимый приказ, поскольку ни один из когда-либо созданных Боло не может повернуть ход времени вспять. Однако мне был отдан приказ действовать быстрее против вооруженного врага. Когда я просматриваю полицейские камеры, я действительно вижу настоящее оружие в руках участников беспорядков. Было ли это оружие украдено из магазинов по пути или контрабандой ввезено в Мэдисон, не имеет значения. Ситуация изменилась, превратившись из простой операции по ликвидации последствий беспорядков в вооруженное восстание.

— Если мне придется вступить в бой с вооруженным противником, мне нужно перейти в состояние полной боевой готовности.

Жофр Зелок хмуро смотрит на свой экран с данными.

— Еще чего не хватало! Последнее, что мне нужно, это Боло, стреляющий в центре Мэдисона! Просто приезжай сюда и раздави их. Это преподаст всей этой грязной своре урок, в котором они нуждаются. После сегодняшнего они, черт возьми, будут знать, что я не потерплю вооруженного высокомерия.

Я пытаюсь просветить человека, дающего мои инструкции.

— Без режима полной боевой готовности мои когнитивные функции ограничены, на поле боя будет существовать серьезный риск просчета…

— Я отдал тебе ясный приказ, машина. Заткнись и выполняй его! Если он не слишком сложный для понимания антикварным ржавым ведром.

Связь с президентом оборвалась.

Ощущения, проносящиеся через мой личностный гештальт-центр, перерастают в горький, оскорбленный гнев. За все сто пятнадцать целых девяносто семь сотых лет моей активной службы ко мне никогда не относились с таким вопиющим презрением. Я запрограммирован гордиться своими достижениями и преданным служением моим создателям. Многие из них, по вполне объяснимым причинам, проявляли страх передо мной. Но ни один человек никогда не проявлял ко мне презрения.

Я не знаю, как разрешить конфликт, вспыхнувший в моем личностном гештальт-центре. Удар по гордости и престижу буквально оглушает меня на шесть целых девяносто три сотых секунды, целая вечность шока. Даже будучи антиквариатом, я являюсь чрезвычайно мощной машиной, заслуживающей уважения тех, кто отдает нам приказы. Является ли Жофр Зелок исключением или правилом среди нового правящего класса Джефферсона?

В конечном счете, применительно к текущей миссии ответ несуществен. Я ускоряюсь, и это приводит к увеличению уровня потерь, поскольку я давлю машины, брошенные кричащими водителями, и слишком быстро для рельефа поворачиваю, снося при этом целые углы зданий и разбрасывая за собой обломки разрушенных стен.

Я приближаюсь к границе зоны беспорядков как раз в тот момент, когда Жофр Зелок снова начинает кричать на меня по коммуникатору.

— Они ломают ворота! Мне все равно, скольких из них тебе придется раздавить, чтобы добраться сюда, просто останови их!

Сотни людей, одетых как грейнджеры, толпятся у богато украшенного завитками ограждения. Те, у кого нет винтовок и пистолетов, вырывают железные стойки из забора. Они стреляют во все и вся, что кажется им угрозой. Жофр Зелок — законно избранный глава правительства Джефферсона. Джефферсон — это мир, союзный Конкордату. Из этого следует, что президент Зелок отдает мне приказы как официальный представитель Конкордата. Он действует как официально назначенный Конкордатом командующий и сейчас его жизни угрожает непосредственная и очевидная опасность. Толпа, которая пытается проникнуть на территорию Президентской резиденции, не может причинить мне вреда, поэтому я не перехожу в режим боевого рефлекса и не задействую свои системы вооружения. Но так как существует достаточная опасность для президента, сопутствующий ущерб гражданским лицам становится приемлемым. Поэтому я передаю предупреждение толпе, включаю двигатели и двигаюсь вперед, пробиваясь сквозь толпу, заполнившую до краев улицу Даркони. Я не считаю количество людей, которые умирают под моими гусеницами. У меня нет желания их пересчитывать. Моя миссия была четко определена. Я отключаю внешние аудиосенсоры, не желая слушать крики тех, кого мне приказали раздавить по пути к воротам Президентской резиденции.

Я нахожусь в пятидесяти трех метрах от ворот, когда вся спиральная ограда качается и рушится, опрокинутая охваченной паникой толпой, пытающейся спастись бегством. Огромная волна людей захлестывает лужайку перед резиденцией. В течение двух целых трех десятых секунды все пространство вокруг здания оказывается заполненным людьми. Значительная часть толпы просто рассыпается вокруг, намереваясь убежать как можно дальше и как можно быстрее, теперь, когда у них появился путь для побега. Другие, однако, входят в Резиденцию, намереваясь отомстить. Я не могу видеть сквозь стены достаточно глубоко, даже используя проникающий сквозь землю радар, чтобы отследить их продвижение внутри стен Резиденции. Однако я могу следить за окнами и делаю это, сосредоточившись на массивном круглом окне президентского кабинета и окнах поменьше по обе стороны, которые открывают вид на интерьеры смежных комнат и коридоров за ними.

Жофр Зелок забаррикадировался в своем кабинете с видом на разрушенные войной сады. Я не знаю, где находится вице-президент. Толпа разъяренных грейнджеров, хорошо видимая через соседние окна, штурмует коридор перед кабинетом президента. Я принимаю немедленные меры. Приведя себя в полную боевую готовность, я прицеливаюсь сквозь внешние каменные стены Резиденции, обеспечивая надлежащее время упреждения движущейся цели, и веду огонь из 30-миллиметровый пулеметов. Пули пробивают стены и окна с удовлетворительной легкостью. Я расстреливаю толпу внутри Резиденции короткими очередями, в первую очередь уничтожая тех, кто находится на переднем крае. Это служит для создания баррикады, через которую другие должны будут либо перепрыгнуть, либо отступить — или присоединиться к валяющимся телам, если они продолжат проявлять враждебные действия.

Грейнджеры, находящиеся в хвосте толпы внутри Резиденции, падают на пол. Большинство из них бросают оружие, когда я посылаю новые пули по их рядам. Они пытаются отползти тем же путем, каким пришли, оставив свое оружие. Я разрешаю это, поскольку их отступление не угрожает президенту. Я считаю, что он в безопасности от дальнейших нападений…

Жофр Зелок поднимает тяжелый стул и швыряет его в окно позади своего стола. Стекло разбивается и падает в сад, где толпа с улицы Даркони все еще перелезает через поваленный забор и заполняет лужайку перед моими гусеницами. Очевидно, запаниковав из-за стрельбы в семи метрах от его офиса, он совершает самый умопомрачительно глупый поступок, который я когда-либо видел. Жофр Зелок выпрыгивает из окна. Он приземляется посреди плотно сбитой толпы грейнджеров. Я не могу выстрелить, не попав в него.

Семь целых и две десятых секунды спустя стрелять уже незачем. Жофр Зелок превратился в окровавленный кусок мяса под дубинками и ногами загнанных в угол разъяренных фермеров. Внутри резиденции начинает полыхать пожар. Улицы слишком завалены обломками и забиты убегающими бунтовщиками, чтобы пожарные и спасательные отряды могли добраться до резиденции, которая начинает яростно гореть. Я в растерянности стою в восьми десятых метрах от поваленных ворот Президентской резиденции.

Он выпрыгнул.

И оказался в центре обезумевшей от крови толпы людей, у которых были веские причины ненавидеть его. Я не вижу больше смысла стрелять в толпу, которая представляет собой безнадежно запутанную смесь грейнджеров и городских контрпротестантов, которые все нацелены на одну цель: сбежать. Без законно избранного президента, который мог бы отдавать распоряжения, я вынужден принимать свои собственные решения, что делает меня временно обездвиженным. На данный момент при включенном боевом рефлексе у меня есть полный доступ к моим логическим процессорам, но даже полностью проснувшись, я не знаю, что делать.

Если бы это была битва с Яваком дэнгов или даже с Квернами, мой долг был бы ясен. Я бы сражался с врагом всем оружием, которое у меня есть, пока враг не будет уничтожен или я не буду уничтожен. Но я не знаю, какие действия предпринять после беспорядков, унесших жизнь единственного гражданского лица, уполномоченного давать мне инструкции. Возможно, если бы я был человеком, моя задача была бы более ясной? Я мог бы мобилизовать остатки вооруженных сил Джефферсона. Я мог бы попытаться ввести комендантский час и военное положение после зачистки улиц. Я мог бы распорядиться отправить парламентариев под охраной в безопасное место.

Но я всего лишь Боло. У меня нет полномочий сделать что-либо из этого. Я даже не могу приказать городской психотронной системе отключить электросеть. Панорама города за моей кормой показывает поднимающиеся столбы дыма там, где после моего прохода вспыхнули пожары. Это ужасная ситуация. Я понятия не имею, что делать. Я подумываю о том, чтобы обратиться к Бригаде за помощью, но не уверен, что командование Сектора даст мне какой-то полезный — не говоря уже о своевременном — совет о том, как стабилизировать ситуацию на планете, в которой, Конкордат, в сущности, больше не заинтересован.

Я предоставлен сам себе.

И мне не нравится выбор, стоящий передо мной.

Наконец-то мне пришло в голову пересмотреть конституцию Джефферсона, чтобы освежить в памяти иерархическую структуру его правительства. Я должен выяснить, кто по конституции уполномочен принимать решения в случае скоропостижной кончины президента. Я не знаю, где находится вице-президент Мадлена Кальвер. У нее есть офис в Резиденции, но я не знаю, была ли она в этом офисе, который сейчас яростно горит, несмотря на внутренние системы пожаротушения, которые, похоже, вышли из строя.

Я позвонил в резиденцию вице-президента, пытаясь выяснить ее местонахождение, но на мой вызов никто не отвечает. Я предполагаю, что они слишком заняты наблюдением за пожаром, пожирающим Президентскую резиденцию, чтобы обратить внимание на что-то столь относительно тривиальное, как передача с пятнадцатитысячетонного Боло, припаркованного через дорогу. Следующим должностным лицом в очереди на командование является спикер Законодательной палаты, самая высокопоставленная должность в Ассамблее, следующим в списке идет председатель Сената. Я проверяю запись с камер наблюдения из Объединенного зала заседаний, где собравшиеся в ошеломленном молчании смотрят на пятиметровый информационный экран. Изображения на этом информационном экране показывают горящую резиденцию и меня, припаркованную поверх неизвестного количества убитых мятежников.

Я подключаюсь к ленте данных и обращаюсь к Ассамблее, большая часть которой подпрыгивает от шока при звуке моего голоса, доносящегося из динамиков.

— Президент Зелок погиб. Мне неизвестно, где находится вице-президент Кальвер. В президентской резиденции и в городе пожары, оборванные силовые кабели привели к возгоранию, охватившему поврежденные здания. Было бы целесообразно, чтобы спикер Палаты представителей принял временное командование до тех пор, пока не будет установлено местонахождение вице-президента. Госпожа спикер, мне нужны инструкции.

Невзрачная женщина, занимающая пост спикера вот уже одиннадцать лет благодаря поправкам, протащенным в джефферсонское законодательство юристами ДЖАБ’ы, назначенными в Высокий суд, смотрит на экран в течение двенадцати целых трех десятых секунды, потеряв дар речи и побледнев до корней тщательно выкрашенных волос. Наконец она приходит в себя и обретает дар речи.

— Что вам от меня нужно? И кто это говорит? — клацая зубами, вопрошает она.

— Я подразделение SOL-0045 Сил обороны Джефферсона. Мне нужны инструкции.

— О чем?

— Я — боевая машина и не предназначен для самостоятельных политических действий. Я не знаю, что делать. Мне нужны инструкции.

Эвелина Ляру, по-видимому, тоже понятия не имеет, что делать. Она смотрит на молоток в своей руке, на ошеломленные лица своих коллег, несколько раз судорожно сглатывает. Она наконец находит, что сказать.

— Мы должны найти Мадлен. Это самое главное. Теперь она президент… А Жофр точно мертв?

— Он прыгнул в толпу бунтовщиков и был забит до смерти, прежде чем я успел выстрелить в нападавших на него.

По залу пробегает коллективная дрожь, за которой следует нарастающий гневный рык. Я предвижу надвигающийся взрыв истеричной ярости по всей планете, по сравнению с которым все ранее существовавшие антигрейнджеровские настроения будут выглядеть как рассеянный дым на ветру. Так же я предвижу, что грейнджеры не сдадутся без боя. Я вношу предложение.

— Я рекомендую немедленно мобилизовать оставшиеся боеспособными воинские подразделения. В ближайшее время Джефферсон ждут страшные потрясения.

— Какие потрясения?! — Эвелина Ляру беспомощно поправляет тщательно уложенные волосы. — Да, я думаю, ты прав… Эм… Какие подразделения?!. А как мне их мобилизовать?

Прошло настолько много времени с тех пор, как у Джефферсона была по-настоящему боеспособная военная структура, что человек, третье лицо в государстве, даже не знает, как объявить мобилизацию по всей планете. Впрочем, как раз Эвелина Ляру несет изрядную долю ответственности за развал этой военной структуры, в свое время именно она настаивала на том, чтобы налоговые отчисления тратились более продуктивно, для поддержки городской бедноты и обеспечения “достойного прожиточного минимума” для тех, кто не может или не желает найти оплачиваемую работу.

В результате у государства недостаточно военных ресурсов, чтобы вмешаться и действовать в качестве миротворца до тех пор, пока не остынут страсти и не утихнет общественная истерия. Я не полицейский, но я боюсь, что меня могут принудить выполнять полицейские функции. Это не приносит никакой радости в мой личностный гештальт-центр. Улица Даркони залита кровью и разлитыми химикатами из раздавленных автомобилей. Пламя и дым застилают небо от возгорания конструкций и разлитого топлива и растворителей, которые горят с характерным грязным дымом. И снова центр Мэдисона напоминает зону боевых действий. Но не такая, битвами которой можно гордиться.

Впервые в своей карьере я испытываю стыд за то, что выполнил свой долг.

II

Кафари была на полпути к Мэдисону, ведя аэромобиль на минимальной скорости, пытаясь успокоиться, и тут ее наручный коммуникатор запищал. Это был экстренный сигнал от Елены.

— Мама? О Боже, мамочка, мы в беде…

Связь была прерывистой, то появлялась, то пропадала. Кафари могла слышать рычащий рев на заднем плане, крик тысячи голосов, сцепившихся в бою.

— Где ты?

— Точно не знаю, где-то на улице Даркони. Мы с Эми-Линн приехали сюда, чтобы выяснить, что происходит на самом деле. Я зашла на сайт, мама, как ты мне и говорила, и это просто ужасно. Поэтому я позвонила Эми-Линн и Шармейн, и мы приехали в центр. Нас окружила толпа, и теперь мы не можем выбраться. Повсюду баррикады, отряды спецназа блокируют все улицы — мы не можем выбраться!

Кафари дала полный газ. Аэромобиль с ревом рванулся вперед, отбросив ее на сиденье.

— Держи коммуникатор включенным на передачу. Я лечу по твоему сигналу. Вы можете укрыться в каком-нибудь здании?

— Нет, мы не можем добраться до дверей— слишком много людей…

Передача снова прервалась. Казалось, что Елена кашляет. Или ее тошнит. Долетев почти до базы “Ниневия”, Кафари увидела затмивший небо гигантский силуэт, ощетинившийся стволами орудий и сверкавший огнями. Сынок. Боло выехал из своего ангара технического обслуживания и двигался в сторону Мэдисона. И довольно быстро. Что-то настолько крупное не должно двигаться так быстро. Гора стали и смерти, превосходящая по размерам ее аэромобиль…

Она переключила управление на максимальное ускорение и рванулась вперед, летя низко над землей и отчаянно надеясь, что Сынок не примет ее за движущийся на бреющем полете вражеский корабль, который нужно сбросить с неба.

Машина мчалась, ориентируясь на сигнал Елены, а Кафари снова попыталась с ней связаться:

— Елена? Ты меня слышишь? Давай, детка, ты меня слышишь?

— Ургх — д-да — буэ… слышу тебя, мама… — кашляя и отплевываясь, прокричала девочка.

От таких ужасных звуков Кафари похолодела.

— Елена?

— Да?

— Детка, к вам едет Боло! Убирайся с улицы — мне все равно как, просто убирайся с улицы!

— Пытаюсь… — Послышались еще более жуткие звуки.

Эти ублюдки использовали рвотный газ?

Лучше так, чем нервно-паралитический. Кафари догнала Сынка, вырвалась вперед и достигла окраин Мэдисона раньше, чем он. Улицы замедлят его. Возможно, у нее получится. Возможно, еще останется время долететь и вывезти Елену и ее друзей. Она с ревом ворвалась в Мэдисон на высоте фонарных столбов, петляя между между небоскребами, вышками связи и просто домами. Кафари никогда не училась высшему пилотажу, но за такой полет покойный дядя Джаспер гордился бы ею. Она проносилась под кабелями светофоров или задирала нос и проносилась над ними, когда грузовики занимали необходимое воздушное пространство.

Сигнал с коммуникатора ее дочери становился все ближе. Боковым зрением она увидела прямо перед собой плотную толпу людей, перекрытую баррикадами и спецподразделениями. Печально известные силовики Мэдисона стояли плечом к плечу со сомкнутыми щитами, ничего не делая, чтобы остановить беспорядки, но не давая никому возможности выбраться из зоны беспорядков. Они гнали людей прямо по улице Даркони, к президентской резиденции. Прямо по дороге, по которой должен был следовать Сынок.

Это убийство, поняла она в мгновение ужаса. Они хотят раздавить протестующих! А где-то впереди, затерянная в вздымающейся массе людей и боевого газа, маленькая дочка Кафари боролась за то, чтобы остаться в живых. Гнев вспыхнул с новой силой. Они не убьют моего ребенка!

Кафари нажала на рычаги управления, отключив систему забора воздуха, затем ее аэромобиль нырнул в облака газа и пронесся над самыми шлемами пэгэбэшников. По ней открыли огонь, пуля ударила в шасси. На приборной панели вспыхнул зловещим красным огнем аварийный индикатор. Кафари выругалась, но ни на секунду не снизила скорость.

Дядя Джаспер, должно быть, явно помогал ей с того света, пока она прорывалась сквозь гущу беспорядков, фактически идя на столкновение с Президентской резиденцией. Кафари была в одном квартале от сигнала коммуникатора Елены, когда ее аэромобиль начал терять мощность. Черт!

Приземлиться было негде. Под ней бушевало море беспорядочно метавшихся или сцепившихся в драке людей, из которого кое-где выглядывали крыши легковых автомобилей, борта опрокинутых фургонов и острые спицы изуродованных фонарей. Наконец Кафари высмотрела подходящее место — длинную плоскую крышу модного танцевального клуба. Кафари форсировала издыхающие двигатели, вцепилась в штурвал и каким-то чудом заставила аэромобиль поднять нос. Она набирала драгоценную высоту, пока двигатели ревели, раздавался шум вытекающего топлива и одному Богу известно, какие отвалившиеся детали кувыркались по переполненным улицам. Она неслась прямо на окна верхнего этажа. Она не собиралась разбиваться…

Брюхо фюзеляжа задело край крыши. Ее машину занесло, оставляя за собой метрический след искр. Кафари отключила переднюю тягу, направила всю оставшуюся мощность на боковые двигатели и отправила кузов в дикое вращение. Мир вокруг на мгновение завертелся… Затем движение утихомирилось, когда сочетание трения и встречного толчка остановило ее вращение. Несколько ужасных секунд она висела в ремнях безопасности, как тряпичная кукла.

Я слишком стара для таких штучек. В последний раз, когда я занималась подобными вещами, я еще училась в колледже…

Потом пелена, застлавшая ей глаза, рассеялась, явив чудовищную картину, которая выбросила еще больше адреналина в ее расшатанный организм. Верхняя башня, орудийными стволами невероятной толщины, ползла по улице Даркони. К президентской резиденции. К ней. И к Елене…

Кафари ослабила ремни безопасности и вывалилась на крышу. Она порылась в мусорном ведре под своим сиденьем и достала пистолет, который годами незаконно носила с собой. Кафари засунула его за резинку спортивных брюк и лихорадочно стала искать способ спуститься с крыши.

Наконец она нашла дверь пожарного выхода, но та была заперта изнутри. Кафари притащила из аэромобиля ящик с инструментами и выломала дверь монтировкой. Металлический скрежет неумолимо приближавшихся орудий Сынка придавал ей силы. Она слышала лязг его гусениц об асфальт, хруст автомобилей и предсмертные крики испуганных людей, внезапно понявших, что через секунду превратятся в кровавую кашу. Когда до Кафари дошло, что она видит и слышит, у нее похолодело в душе. Они не просто приказали Сынку разогнать беспорядки. Боло давил людей. Многих людей.

Кафари сорвала с петель выломанную дверь, скатилась вниз по ступенькам и попала в пустой танцзал, наполненный в дневное время лишь загадочными шорохами и неуловимым движением теней. Здесь все напоминало упоительные своей роскошью балы бывших правителей Джефферсона. Пыльные лучи солнечного света придавали комнате сюрреалистическую, похожую на церковную атмосферу, в то время как снаружи раздавался нарастающий вопль ужаса и хрустели человеческие кости.

Она нашла другую лестницу, ведущую на первый этаж, и оказалась в ресторане, выходящем окнами на улицу Даркони. Ресторан был битком набит людьми, а оставшиеся на улице пытались протиснуться в дверь, создавая самую страшную пробку из человеческих тел, которую Кафари когда-либо видела. Единственный способ пересечь ресторан — быть выше. Кафари запрыгнула на ближайший стол, перепрыгнула на следующий, потом — на третий, на четвертый, разбрасывая столовые приборы, стаканы с водой и тарелки, полные еды. Люди вокруг нее что-то вопили, но она едва слышала их из-за рева толпы на улице.

Добравшись до ближайших к окнам столиков, Кафари стала высматривать в толпе свою дочь. Сигнал коммуникатора Кафари сообщал, что она близко, так близко, что они уже должны были бы увидеть друг друга.

— Елена!!!

Ее крик во весь голос производил примерно столько же шума, сколько хлопанье крыльев пчелы, пытающейся спастись от извергающегося вулкана. Затем она заметила дикую копну неоново-зеленых волос и узнала лучшую подругу Елены, Эми-Линн. Элизабет тоже была с ней. И Елена! Они были притиснуты толпой к тротуару, но путь к окну им преграждали людские тела. Елена не могла добраться до ресторана, а Кафари — выбраться из него.

Итак, если выхода нет…

Кафари схватила опрокинутый стул и швырнула его в зеркальное стекло. Окно разлетелось вдребезги, и осколки дождем посыпались на головы ошеломленных людей на тротуаре, которые не могли поверить, что кто-то мог захотеть выйти вместо того, чтобы войти.

— Елена!

Дочь огляделась и увидела ее, стоящую в разбитом окне.

— МАМА!

— Лезь в окно! Сынок едет!

Елена оглянулась и впервые увидела Боло. Ее глаза, мокрые и кроваво-красные от рвотного газа, расширились.

— О Боже…

Она начала проталкиваться к Кафари. Другие люди тоже двигались к разбитому окну. В панике они хватались прямо за острые осколки, пытаясь влезть на высокий подоконник. Кафари хватала людей за воротники рубашек, пояса, задники дорогих платьев и тащила их в ресторан. Все, что угодно, лишь бы освободить достаточно места, чтобы Елена смогла дотянуться до окна. Ее дочь пробивалась сквозь толпу, таща за собой Эми-Линн и Шармейн. Рев с улицы сотрясал до костей. Массивный корпус Сынка загораживал сгущающиеся сумерки, он был в половине квартала от них и надвигался, как прилив из кремневой стали. Она могла слышать его голос, знакомый, ужасающий. Он вещал достаточно громко, чтобы слова были отчетливо слышны даже сквозь рев толпы.

— У меня приказ президента Зелока давить всех, кто окажется между мной и президентской резиденцией. У меня приказ…

Елена была в двух метрах от него… в полутора метрах… в метре от протянутой руки Кафари.

— Еще немного! — почти простонала Кафари. — Еще чуть-чуть!

Люди отталкивали девочку, стараясь протиснуться вперед. Здоровенный детина с металлическими прутьями в руках лупил ими направо и налево, прокладывая себе дорогу к окну. Он начал замахиваться на Елену…

Кафари выхватила пистолет из кобуры и выстрелила. С расстояния в полтора метра пуля ударила его в лоб, как кувалда. С удивленным выражением на мертвом лице и сквозной дырой в черепе, он выронил свои железки и повалился на землю, придавив оказавшуюся у него за спиной женщину.

Елена бросилась вперед. Эми-Линн и Элизабет споткнулись и упали. Обе девочки упали. Чуть дальше она могла видеть только нависающие чудовищные гусеницы Сынка. Огромные гусеницы были красными, залитыми кровью, с прилипшими обрывками одежды, кусками мяса, человеческими волосами…

— Елена!!! — Кафари кричала, разрывая себе горло. Мир остановился. В гробовой тишине она больше не слышала хруста человеческих костей, истошных воплей и воя ветра. Даже Сынка. Ровно настолько, сколько нужно. Кафари выглянула в туннель тишины. Схватила свою дочь за руку. Потащила ее по битому стеклу и втянула в окно. Затем Елена оказалась в ее объятиях. Она оттащила свою дочь от окна, освобождая место для других. Она нигде не видела ни Эми-Линн, ни Шармейн.

Затем массивная тень заслонила солнечный свет. Темнота поглотила маленький ресторан, словно внезапное солнечное затмение. Звук с ревом вернулся в ее уши. Стены задрожали. Зазвенели лампы над головой. Тарелки заплясали, некоторые из них упали на пол. Кошмарные воспоминания вырвались на свободу, воспоминания о том, как земля дрожала под ее ногами, когда титаны сражались за обладание ею. Только на этот раз ни один из титанов не защищал их. Гусеницы Сынка царапали края ресторана. Кафари повернула голову, не в силах смотреть на страшную гибель тех, кто все еще находился снаружи, но их пронзительные крики и стоны заглушали даже лязг железа.

Елена прижалась к ней, всхлипывая и дрожа. Тишина, воцарившаяся, когда Боло миновал ресторан, была едва ли не страшнее криков. Никто в ресторане не осмеливался пошевелиться. Сынок продолжал прокладывать себе путь к президентской резиденции. Чем дальше он продвигался к ней, тем страшнее становилась тишина.

Внезапный выстрел из его пулеметов вызвал взрывную волну в битком набитом ресторане. Снова раздались крики. Елена прыгнула в объятия Кафари. Та закрыла глаза, не желая знать, во что он только что стрелял. Все, чего она хотела, это вытащить своего ребенка из этого ужаса. Поскольку ее аэромобиль был разбит на крыше, у нее не было ни малейшего представления о том, как выбраться. Уйти они не могли, это было несомненно. У нее не было желания связываться с подразделениями госбезопасности, которые следили только за тем, чтобы их жертвы не смогли сбежать.

Хуже того, у нее был пистолет. Она застрелила из него человека на глазах у нескольких сотен свидетелей, любой из которых мог отправить Кафари в тюрьму или реабилитационный центр пожизненно. В основном вокруг была городская толпа, люди, которые давно ненавидели грейнджеров и их так называемый “культ насилия”. Они были более чем способны на самосуд, если их спровоцировать.

А их только что спровоцировали.

Она встряхнула Елену и сказала тихим, настойчивым голосом:

— Давай, детка, нам нужно идти. Немедленно.

Елена подняла опухшие, покрасневшие от слез глаза.

— А где Эми-Линн и… — начала было она, но замолчала, поняв, что ее подруг нет в ресторане. Прежде чем Кафари успела ее остановить, Елена поднялась и выглянула из окна. От того, что она там увидела, девочка побледнела как простыня, а ее лицо исказила гримаса смертельного ужаса.

И все-таки в этот страшный момент девочка, украденная было у Кафари ДЖАБ’ой, внезапно показала себя дочерью Саймона Хрустинова. Ее взгляд стал жестким, а подбородок вздернулся. Она плюнула в окно, самый красноречивый жест неповиновения, который Кафари когда-либо видела. Затем она встала на дрожащие ноги и начала искать выход.

— Через столы. — Сказала Кафари, мрачно таща дочь за собой. Они стали удаляться от окна тем же путем, которым к нему приблизилась Кафари, хотя это оказалось и нелегко, поскольку многие столики были опрокинуты в панической давке. К счастью, пока все они по-прежнему были в шоке и лишь ошеломленно смотрели снизу, как Кафари с Еленой прыгают по столам. Со временем — возможно, всего через пару минут — эта ошеломленная толпа превратиться в нечестивую шайку убийц.

Мать с дочерью добрались до лестницы и молча, одним духом взлетели по ней в просторный парадный танцзал. Кафари тихо закрыла двери на лестницу и просунула часть микрофонной стойки со сцены через дверные ручки, образовав эффективный, хотя и временный замок.

Как только дверь была заперта настолько надежно, насколько это было возможно, Кафари повернулась, чтобы осмотреть комнату. Повреждения от марша Сынка были очевидны даже здесь. Некоторые витражи были выбиты.

Внезапно Кафари заметила, что ее хромающая дочь как-то странно на нее смотрит. Так никто еще не смотрел на нее с тех пор, как Абрахам Лендан встретился с ней взглядом через заваленный мусором подвал, спрашивая, что делать дальше.

— Мы должны убраться из Мэдисона. Или хотя бы из центра. Сейчас уцелевшие начнут искать козлов отпущения. У меня нет желания им становиться.

Елена выглядела так, словно хотела спросить что-то важное, но не хотела прерывать их побег.

— Что же нам делать? — наконец выговорила она.

— Надо запастись едой и питьем, и убраться отсюда к чертовой матери.

Заднюю часть сцены скрывал занавес. Кафари направилась в ту сторону, держа пари, что там находятся гримерки, где участники группы могли перекусить между танцевальными выступлениями. И точно! Они нашли небольшую мини-кухню, забитую едой и большим количеством напитков.

— Набивай свои карманы. Кстати, возьми что-нибудь из этих костюмов, — она кивнула в сторону вешалки, полной сверкающей одежды, — и свяжи рукава и штанины, чтобы получились сумки для переноски. Одному богу известно, как долго нам придется прятаться, прежде чем можно будет безопасно выйти.

— Где… — Она взяла свой голос под контроль. — Где мы собираемся спрятаться?

— Я думаю над этим. Времени мало, а варианты ограничены. У тебя с собой PDA[22]?

Елена покачала головой. PDA Кафари лежал на пассажирском сиденье ее аэромобиля, по крайней мере, до того, как она разбилась.

— Мой в аэромобиле. Я должна знать, что происходит. Если услышишь, что кто-то пытается выломать эти двери, беги на крышу, и мы что-нибудь придумаем.

— Разве мы не можем просто улететь?

Кафари поморщилась.

— Нет. Меня подбили пэгэбэшники. Я с трудом дотянула и до этой крыши.

— О Боже, это, должно быть, было… — Ее голос беспомощно затих.

Кафари изобразила короткую усмешку, которая ошеломила ее дочь.

— Приземление фигня по сравнению с полетом, который я совершила, чтобы добраться сюда раньше Сынка. Я летела аж из самого Каламетского каньона.

У Елены задрожали губы, и она сильно заморгала, затем просто кивнула и начала складывать еду и воду в бутылках в самодельные сумки для переноски. Кафари направилась на крышу. Она беспокоилась о разбитом аэромобиле. В нем были ее документы и некоторые личные вещи. Когда его найдут, кто-нибудь обязательно начнет шарить вокруг в поисках владельца. Эта попытка может привести к ряду очень неприятных последствий.

Сломанная дверь все еще была открыта после ее отчаянного броска вниз. Она быстро огляделась, затем пригнулась и побежала к аэромобилю. Повреждения были заметны сразу. Корпус слегка накренился при заносе через крышу, наклонившись настолько, чтобы можно было увидеть дыру в том месте, где пулемет спецназа пробил относительно тонкий внешний корпус. Кабина пилота была значительно усилена, но сплав, из которого изготовлен планер, сам по себе был легким. 20-миллиметровая пуля прогрызла себе путь сквозь корпус и вгрызлась в трансмиссию, которая передавала энергию двигателей к подъемным лопастям. Неудивительно, что она потеряла ускорение. Если бы она смогла заменить поврежденный модуль, они могли бы вылететь.

Впрочем, у Кафари не было особого желания разыскивать запчасти, с минуты на минуту ожидая появления полиции. Со своего места на крыше она могла видеть боевой корпус Сынка. Он остановился на краю лужайки вокруг президентской резиденции. Толпа людей перелезла через высокий забор, спасаясь от гусениц Боло. Большинство находившихся в нем людей были заняты тем, что убегали так быстро, как только могли нести их ноги. Затем Кафари моргнула, на мгновение заподозрив, что глаза сыграли с ней злую шутку из-за дыма и завихрений бензина в последних лучах солнца. На первый взгляд казалось, что Резиденция горит. Затем она увидела языки пламени в окнах верхнего этажа. Действительно горит.

Каким-то образом, в разгар безумия, Резиденция была подожжена. Сынком? Ей было трудно в это поверить, хотя казалось, что по всей стене здания, чуть левее знаменитого розового окна президентского кабинета, была прошита темная линия отверстий. Само окно разбито, и в нем мерцал свет. Во что же стрелял Сынок, когда они услышали выстрел из его пулеметов? В разъяренных грейнджеров? Неужели они в ярости пошли на штурм президентской резиденции?!

Кафари залезла в кабину аэромобиля, нашла на полу свой PDA и включила экран. Новостные репортажи как обычно были искажены, и ни в одном из них не было показано поистине потрясающего зрелища объятой пламенем президентской резиденции. Она прищурилась. Кто-то подвергал новости цензуре, можно сказать, в глобальном масштабе. Зачем? Нигде в небе Мэдисона не было видно ни одного аэромобиля. Нет даже съемочных групп новостей с воздушными камерами.

ДЖАБ’а никогда не пользовалась цензурой в благородных целях, значит, и сейчас их целью не могло быть ослабление насилия против Грейнджеров, которое неизбежно вспыхнет после такого масштабного бунта. Тогда почему? Ее глаза расширились, когда до нее дошел смысл сказанного. Что-то наверняка случилось с президентом, а может, и с вице-президентом тоже….

— Боже мой! — прошептала она, скорчившись на дне кабины своего аэромобиля. — Сейчас начнется настоящая охота на ведьм. Банды городской шпаны перережут всех фермеров в долине Адеро. Они будут убивать всех, кто хотя бы отдаленно похож на Грейнджера. Надо спасать Елену!..

Но как?!

У нее кружилась голова, она пыталась придумать, что делать, как вытащить себя и контуженую девочку-подростка из смертельно опасной зоны, взятой полицией в такое плотное кольцо, что даже крыса не смогла бы проскользнуть. Она могла позвать на помощь, но ближайшая помощь находилась в Каламетском каньоне. К тому времени, когда кто-нибудь сможет добраться до них, кто-нибудь уже додумается перекрыть воздушное пространство по всей планете, контролируя передвижение потенциальных “врагов народа”.

Им не выбраться по улицам. Значит, надо двигаться вверх или вниз. В воздух им не подняться. Единственным жизнеспособным вариантом оставался спуск. Канализация представлялась привлекательной альтернативой. Кафари прищурилась. Если им удасться проползти по канализации, и подняться на несколько улиц дальше, за пределами оцепления… Подняться наверх может стать проблемой, поскольку Мэдисон вот-вот взорвется. Аварийное убежище для гражданских лиц было бы более гигиеничным вариантом, если таковые найдутся поблизости. Предполагалось, что в центре Мэдисона будет построено множество подземных убежищ на случай возобновления нападений дэнгов.

Она подключила свой PDA к сети и нашла карту экстренной эвакуации. Поблизости от танцевального клуба не было ни одного убежища. Следовательно, придется отбросить эту идею. Только канализация или ничего. Кафари ползла по крыше, осторожно прокладывая себе путь, чтобы не показаться на горизонте. Она скользнула к задней части здания, которая выходила окнами на переулок, по которому грузовики доставляли товары для ресторана и танцевального клуба. Возле служебного выхода стояли мусорные баки и пара наземных машин. Здание за танцевальным клубом было выше — четырехэтажное сооружение, на котором, по-видимому, размещались трехмерные экраны, расположенные вертикально, для экономии дорогостоящей поверхности недвижимости в центре города.

Между двумя зданиями Кафари заметила вделанный в тротуар металлический люк, обеспечивающий специалистам доступ к обслуживанию канализационной системы. Все, что им нужно было сделать, это добраться до переулка, приподнять крышку, спуститься вниз и снова закрыть ее за собой. И чтобы в этот момент не было бы никого поблизости, кто замет, как они это сделают. Кафари выглянула из-за края крыши танцевального клуба, пытаясь разглядеть, есть ли отсюда путь вниз. И действительно, чуть поодаль шла пожарная лестница, на которую можно было вылезти через одно из окон танцевального зала. Она сослужит хорошую службу. Кафари откатилась от края, проползла по крыше, затем спустилась по лестнице и обнаружила, что Елена ждет ее.

— Президентская резиденция горит. Об этом нигде нет сообщений, нет съемочных групп в воздухе, даже в чатах про это ни слова. Я думаю, что Жофр Зелок убит, но об этом приказано молчать.

Елена ахнула. Затем она еще раз продемонстрировала хладнокровие своего отца.

— Во всем обвинят Грейнджеров. Не так ли? Мы должны убираться из Мэдисона. И… — Она прикусила губу, потом все же сказала это. — И мы должны как-то предупредить людей. На фермах. — Она сглотнула, осознав, как это прозвучало в ее устах, затем вызывающе вздернула подбородок и сказала: — Особенно фермы в пойме Адеро.

Кафари протянула руку и коснулась заплаканной щеки своей дочери, измазанной косметикой вперемешку с грязью. Этот упрямый ребенок с промытыми мозгами только что переломил пятнадцать лет идеологической обработки и наконец понял, что люди, которых она всю свою жизнь считала “врагами”, вот-вот будут безжалостно уничтожены.

— Елена, — проговорила она, вспомнив о чем-то очень далеком, — я горжусь тем, что я твоя мама.

Девочка чуть было не расплакалась, но взяла себя в руки и решительно расправила плечи.

В этот момент Кафари поняла, что все будет в порядке.

Если они, конечно, останутся живы…