Кафари помассировала затекшие мышцы шеи, сосредоточившись на строках кода, которые просматривала. Она искала сбой, который привел к замене программного модуля в грузовом контроллере “Зивы-2”, который в свою очередь назначил плату за стыковку прибывающей “Звезде Мали” в восемнадцать раз больше правильной.
Из-за этого сбоя с капитаном “Звезды” чуть не случился апоплексический удар. Грузовые компании должны были заранее оплачивать предполагаемые сборы за докование и пополнение запасов, а любая разница возвращалась или доплачивалась при отправлении. Она потратила четверть часа только успокаивая рассвирепевшего капитана Айдити, пока “Звезды” шла от транзитной системы к перевалочному пункту. Капитаны грузовых судов давно знали, что техническое обслуживание на “Зиве-2” — и вообще на Джефферсоне — как правило, не на должном уровне. В некоторых случаях это было прямо-таки опасно для жизни.
Это катастрофическое положение возникло из-за замены ДЖАБ’ой критически важного персонала станции более идеологически приемлемым экипажем. Теперь высокооплачиваемые рабочие места на “Зиве-2” раздавались, как спелые сливы, в качестве награды преданным сторонникам дела. При этом высшее руководство ДЖАБ’ы совершенно не волновало, что большинство новоиспеченных “инженеров” на станции с трудом окончило среднюю школу.
Что у них получалось действительно хорошо, так это проверять груз на предмет контрабанды, взимать ошеломляющие штрафы и снимать сливки с самого верха, забирая себе значительную часть собранных штрафов и присваивая “контрабанду”, проходящую через станцию в обоих направлениях. Не один разгневанный капитан угрожал полностью отказаться от маршрутов через Джефферсон. Ходили слухи, что ДЖАБ’а заплатила довольно солидные “поощрительные взносы”, чтобы замять эти скандалы.
Кафари наконец сказала:
— Послушайте, меня зовут Кафари Хрустинова, вас на борту служит мой двоюродный брат Стефан Сотерис. Спросите Стефана, что это значит, когда Кафари Хрустинова дает свое личное честное слово, что ошибка будет исправлена.
— Я именно так и поступлю! — сказала капитан Айдити голосом холодным, как межзвездный вакуум.
Восемь минут спустя гораздо более спокойная капитанша перезвонила, с выражением в глазах, которое заставило Кафари задуматься о том, что именно наговорил кузен Стефан.
— Миссис Хрустинова, примите мои извинения, мэм. Я буду ждать вашего звонка.
— Извинения ни к чему, капитан! Я свяжусь с вами, как только закончу работу.
Ее хронометр показывал 16:38 пополудни, когда Кафари заметила то, что потенциально выглядело как проблема с управляющим кодом модуля.
— Ага! Попался, маленький паршивец!
Она застучала клавишами, сохранила изменения в коде, и произнесла голосовую команду “отправить”. На орбите контроллере “Зивы-2” пересчитал данные и выплюнул ответ.
— Да! — заорала Кафари. Плата за стыковку сменилась именно на такую, какой и должна была быть ожидаемая. Она сообщила об этом капитану Айдити, которая провела рукой по своим коротким волосам и сказала:
— Дорогая, я не знаю, как тебе это удалось, но я тебе очень признательна. Я летаю на этой птичке не для какого-то крупного торгового картеля, это мой собственный корабль. В него вложены все мои деньги, и, между нами, заплатив этот сбор я бы так далеко ушла в минус, что больше не смогла бы купить лицензию на швартовку ни у “Зивы-2”, ни у любой другой станции. Фактически, ты только что спасла меня от банкротства.
— Все хорошо, что хорошо кончается, капитан. Рада была оказать вам эту маленькую услугу.
— Дорогая, какая-то “служба” ответила мне: “Мы ввели ваш запрос в журнал технического обслуживания, где он в ближайшее время будет рассмотрен нашей компьютерной системой аналитики”. То, что ты сделала, ангел, спасло мою работу, мой корабль и наследство моих внуков. Если ты чего-то хочешь, дорогая, просто попроси об этом, понимаешь меня?
— Конечно, — улыбнулась Кафари. — И спасибо, я буду иметь это в виду.
Она уже закрывала кабинет, готовая отправиться домой, когда запищал ее наручный коммуникатор. Она коснулась панели управления.
— Хрустинова слушает.
— Посмотри новости, — сказал голос ее отца, резкий от гнева. — Дэнни Гамаль арестован.
— Что? — Она быстро открыла свой компьютер, вошла в информационную сеть и уставилась на кроваво-красный заголовок: “Террористы-Грейнджеры убивают мирных демонстрантов!” Ее желудок болезненно сжался, дыхание вырывалось со слышимым свистом.
— О, Боже мой…
Ей был хорошо знаком появившийся на экране дом. Она пару раз бывала в нем по пути с работы домой, чтобы навестить Дэнни Гамаля, его мать Айшу и жену Эмилию. Речь шла о джабхозовском бараке, принадлежащим кооперативу семьи Хэнкок, в пойме реки Адеро. Члены семьи Хэнкок были одними из самых порядочных людей на Джефферсоне. Что могло пойти не так, чтобы в их адрес было выдвинуто подобное обвинение?
Двор перед домом был полон реанимобилей и автомобилей с эмблемами ненавистной полиции государственной безопасности. Люди в форме коронеров[21] выносили мешки для трупов. Их было много. Поль Янкович устроил отличное шоу для своих зрителей, продемонстрировав фотографии пятнадцати жертв, действительно смахивавших на школьников. То срываясь на негодующий крик, то глотая слезы, Поль Янкович верещал:
— …мирные протестующие, просто обычные парни, стремящиеся привлечь внимание общественности к фермерскому кризису. Все, что они хотели сделать, это разоблачить фермеров, укрывающих продукты питания от голодающих джефферсонцев. Им даже не пришлось ехать далеко от дома, чтобы доказать свою точку зрения. Этот дом, — он указал на казармы почти военного образца, которые семейный кооператив Хэнкоков был вынужден арендовать по завышенным расценкам, — является частью принадлежащего правительству джабхоза, всего в трех с половиной километрах от Порт-Тауна, где живут самые бедные и самые голодные семьи на Джефферсоне. Самые бедные дети Джефферсона живут по соседству с фермами, подобными этой, где амбары ломятся от высококачественной еды, которую эти дети никогда не увидят.
Ах ты лживая мерзкая тварь! Она так крепко вцепилась в край своего стола, что заболели ладони. Семье Хэнкок — как и тысячам других грейнджеров, приходилось бесплатно трудиться в джабхозах, а уже потом — вместо отдыха — возделывать собственную землю. Ни одна унция продуктов из джабхоза не попадала в рот грейнджерам. Они ели только то, что могли вырастить на своей земле, если только не хотели рисковать тюрьмой и исправительной колонией. Если продукты из джабхоза не раздавались бедным, Кафари очень хотела знать, то кто, черт возьми, их получает?!
Она просмотрела репортажи всех крупных вещательных компаний Джефферсона, просто чтобы утвердиться в официальной версии происходящего. Затем она решила открыть страницу Аниша Балина. Вернее, она пыталась открыть ее. Потребовалось почти пять полных минут, чтобы страница открылась, что многое сказало ей о количестве людей, пытавшихся попасть на нее. Жесткий и аргументированный стиль Аниша Балина вызвал большой резонанс даже среди сообщества Грейнджеров. Они порой критиковали ее, опасаясь, что ее резкий стиль создаст среди остального населения Джефферсона представление о Грейнджерах как об агрессивных маньяках и может повлечь за собой карательные меры против них.
Когда Кафари наконец зашла на сайт, весь экран осветился двумя жестокими словами: “ПЕРВАЯ ЛОЖЬ!”
Появилось тридцать фотографий в две колонки. На левой стороне были те изображения, которые показывал Поль Янкович и ему подобные. В правой колонке были показаны другие фотографии. Слева были пятнадцать мальчиков. Дети с грубыми лицами уличных хулиганов, но им явно было лет по двенадцать-тринадцать. Справа же были пятнадцать соответствующих им молодых людей, крепких, мускулистых, с усами, нано-татуировками и кольцами в бровях и губах. Самому молодому было, как минимум, двадцать два или двадцать три. Было ясно, что это одни и те же люди. Это было видно по строению костей, расположению и углу наклона ушей, форме подбородка. “Первая ложь” была подмечена верно. “Мирные протестующие” и “обычные мальчики” Поля Янковича были на десятилетие старше фотографий, которыми он обставил всю свою передачу. Когда экран автоматически переключился на следующую страницу, которая кричала “ВТОРАЯ ЛОЖЬ!”, шок Кафари сменился яростью, от которой сводило челюсти.
Ввиду того что у членов семейного кооператива Хэнкоков было примерно две дюжины детей, не достигших еще двухлетнего возраста и, следовательно, не ходивших еще в джабовские ясли, джабовцы установили камеры видеонаблюдения по всем баракам джабхоза, чтобы обеспечить “безопасность и социальное обеспечение” малышей и младенцев, пока их родители работали на государственных полях. Такие камеры были стандартными в “домах” джабхозов по всему Джефферсону, автоматически запрограммированные на запись по движению, когда Грейнджеры прибывали для отрабатывать свои обязательные пятьдесят часов в неделю “общественных работ”.
Эти камеры были включены, когда “мирные протестующие” Поля Янковича ворвались в дом. Анишу Балину удалось взломать систему безопасности джабхоза, скачав видео еще до того, как туда добралась госбезопасность. Теперь на его странице эта запись воспроизводилась непрерывно. Камер наблюдения было три, одна из них следила за столовой и кухней, одна — за детской и игровой площадкой, а третья — за спальней. Они зафиксировали замешательство и крики, вызванные тем, что пятнадцать взрослых мужчин буквально вышибли дверь с петель. Их бандитский жаргон мгновенно опознал в них членов крысиной банды из Порт-Тауна. Прозванные так за привычку охотиться на “космических крыс” — экипажи шаттлов, которые перевозили грузы между докамм “Зивы-2” и Порт-Абрахамом, — они были самыми злобными городскими преступниками, когда-либо рождавшимися на Джефферсоне, хотя отряды полиции госбезопасности периодически устраивали им хорошую взбучку за деньги.
Банда крыс ворвалась в дом в масках и, размахивая оружием. В это время в бараке оставались только бабушки и малыши, слишком маленькие для яслей, предусмотренных федеральным законом. Банда собрала всех и загнала в помещение, которое служило спальней. Что произошло дальше… Кафари чуть не вырвало.
Те, кто не был занят развлечениями со своими жертвами, шныряли по дому. Главари приказали им выгрести всю еду из ближайших сараев и амбаров, обчистить грядки в огороде и коптильни. Они прибрали к рукам все, что казалось съедобным или могло пойти на продажу. У Кафари перехватило дыхание, когда она узнала Айшу Гамаль.
Камера показала то, чего не увидели крысобойчики — ей удалось незаметно для бандитов включить аварийный вызов на своем наручном коммуникаторе, отправив сигнал бедствия в планетарную систему экстренной помощи. Анишу Балину удалось скачать и официальный ответ на этот экстренный вызов, запись, в которой говорилось: “Все местные сотрудники правоохранительных органов заняты. Ваша жалоба будет направлена в соответствующий департамент, занимающийся вандализмом и мелкими кражами. Хорошего дня.
Через две с половиной минуты после того, как это сообщение было отправлено, крысобойчики, которые мародерствовали снаружи, ворвались обратно в дом, крича предупреждение своим друзьям. Бесчинствовавшие в спальне изуверы бросились к окнам и открыли огонь. Оказалось, что сигнал Айши достиг не только полицейских приемников, но и трудившихся в полях фермеров.
В возникшей неразберихе, пока крысобойчики стреляли через окна, уклоняясь от ответного огня и перезаряжая оружие, Айша Гамаль нырнула под кровать, с грохотом опрокинув ее. Она схватила спрятанный под каркасом кровати пистолет и несколько раз выстрелила, убив двоих мужчин у окон. Большая часть банды разбежалась, нырнув в укрытие, но один из ублюдков остался на месте. Они с Айшой одновременно взяли друг друга под прицел, Айша опередила его и нажала на спусковой крючок…
…и ее пистолет просто щелкнул. Кончились патроны.
— Гребаная Джомо, сука! — прорычал он. Затем он выстрелил ей высоко в грудь. Она развернулась и упала, с задыхающимся криком боли и забрызгивая кровью свое платье, перевернутую кровать, стену. Она упала на пол как раз в тот момент, когда дверь распахнулась. Мужчины и женщины, стрелявшие в дом, не проявляли милосердия. Холодная ненависть превратила их лица в камень. Они были за гранью гнева, за гранью всего человеческого. ДЖАБ’ы загнал их чуть ли не в гроб, конфисковал их урожай, их деньги, в некоторых случаях их землю, а теперь в их жизни ворвалась вонючая банда крыс, помешанная на пытках и разрушении. Взрослые Хэнкоки стреляли, и стреляли, и стреляли, не жалея пуль для еще корчившихся на полу бандитов, всаживая дополнительные патроны в каждого, чьи пальцы хотя бы тянулись к оружию. Кафари сидела, прижав тыльную сторону ладони к губам, дрожа и плача при виде резни на экране.
Она узнала Дэнни Гамаля, узнала его молодую жену Эмилию, милую девушку, которая считала, что солнце всходит и заходит в ее муже — мнение, которое, по разумению Кафари, было полностью оправданным. Дэнни бросился к матери. Айша была жива, но тяжело ранена и лежала в растекающейся луже крови. Кто-то кричал: “Вызовите полицию! Вызовите скорую помощь!”, пока другие выводили детей из зоны поражения.
Одна из женщин склонилась с искаженным лицом над неподвижным детским тельцем. Другая что-то ей говорила, пытаясь хоть как-то успокоить, но та вдруг вскочила на ноги и трясущимися руками перезарядила пистолет. Она пошла по кругу, стреляя в голову тем из бандитов, кто проявлял еще хоть малейшие признаки жизни. Потом она поднесла пистолет себе к виску, но один из мужчин успел выбить у нее из руки оружие и вывел ее из комнаты.
Больше смотреть было особо нечего. Первыми прибыли местные полицейские, привыкшие патрулировать Порт-Таун. Они вроде бы даже стали помогать фермерам копать ямы, чтобы захоронить тела преступников без лишней суеты. Но затем прибыло подразделение полиции госбезопасности, и трагедия получила страшное продолжение. Пэгэбэшным подразделением командовал сверкавший шевронами офицер с холодными, жестокими глазами. Кафари запомнила, что его зовут Юрий Локкис. Он немедленно приказал арестовать всех присутствовавших на ферме, не исключая детей и тяжелораненых. Пока фургоны ПГБ увозили их в штаб-квартиру ПГБ, находившуюся на бывшей базе “Ниневия”, щеголявший безукоризненно выглаженным мундиром Локкис выступил перед журналистами.
Локкис, в своей безупречно накрахмаленной униформе, сияющей в лучах послеполуденного солнца, заявил перед множеством камер прессы:
— Так называемый семейный кооператив Хэнкоков — это не что иное, как воинствующий и подрывной культ, маскирующийся под законную организацию. Этот культ проповедует избирательную ненависть, учит беспомощных, невинных детей тому, что насилие является лучшим путем решением разногласий, выступает против справедливого распределения важнейших запасов продовольствия и только что продемонстрировал полное презрение к человеческой жизни. Пятнадцать подающих большие надежды мальчиков, пытаясь выбраться из ужасающей нищеты, проводили законный социальный протест, пытаясь привлечь внимание к плачевным условиям, царящим в окрестностях космопорта, доблестно пытаясь указать, как эгоистичные фермеры сидят на горах еды, пока рядом с ними пухнут от голода городские дети. Эти многообещающие молодые парни были убиты, хладнокровно казнены. За что?! За смелость выразить свое гражданское возмущение несправедливостью выставления напоказ богатства и изобилия перед теми, кто больше всего пострадал от экономической несправедливости, с которой сталкиваются наши граждане! Мы вряд ли скоро забудем горечь утраты наших дорогих мальчиков! Мы не успокоимся, пока виновные в этом ужасном преступлении не предстанут перед судом и не будут осуждены за их жестокость. Добропорядочные граждане во всем мире должны помнить одну вещь: эти аграрные террористы в глубине души фанатики и террористы. Они аграрии… И они не успокоятся, пока не уморят голодом наши города, растоптав право их обитателей на достойную жизнь.
Кафари не выдержала и выключила компьютер. Ее так сильно трясло, что она едва могла контролировать свои пальцы. Это было неправильно, это было чудовищно неправильно. Неужели и теперь население Джефферсона не поймет, что представляет собой ДЖАБ’а? Семья Хэнкок подверглась безжалостному нападению, полиция отказалась помочь, и им пришлось самим спасать от расправы своих матерей и детей. Они спасали пожилых женщин и младенцев в возрасте до двух лет от закоренелых преступников. Это должны понимать даже существующие на пособие тунеядцы, привыкшие жить и кормиться за чужой счет!
Однако, добравшись до дома, Кафари начала сознавать, что заблуждается. Елена сидела у экрана и, забыв про домашнее задание, затаив дыхание, смотрела новости. Кафари долго стояла в дверях своей мэдисонской квартиры, изучая выражение лица дочери. Елена с жадностью внимала официальной версии кровавых событий. Наблюдая за своим ребенком, превращенным ДЖАБ’ой в бездумную марионетку, Кафари невольно задумалась над тем, сколько еще она сможет здесь оставаться.
У нее почти не осталось надежды спасти Елену. Той едва исполнилось пятнадцать, но она уже целиком и полностью попала под власть Витторио Санторини. Она носила такую же прическу, как Насония Санторини, и такую же одежду, как Ханна Урсула Ренке. Стены в комнате у Елены были оклеены “Манифестом” ДЖАБ’ы. Она слушала музыкантов, распевавших песни во славу ДЖАБ’ы, и посмотрела уже все фильмы с участием Мирабеллы Каресс и Леверетта Беллами — популярнейших джефферсонских кинозвезд.
Мирабелла, длинноногая, тонкая, как вафля, красавица со знойным голосом, украсила эфир ток-шоу такими глубокомысленными высказываниями, как “любой, кто считает, что брать в руки оружие нормально, явно нуждается в психиатрической коррекции” и “обжорство — это не просто неумение себя вести, а грубое оскорбление, брошенное в лицо бедным и обездоленным”. Большинство бедняков, конечно, весили в два-три раза больше, чем актриса, поскольку еда была их вторым любимым занятием, сразу после создания маленьких копий самих себя. А Леверетт Беллами заработал свою репутацию и состояние, изображая суровых героев городской войны, защищавших столицу Джефферсона от дэнг, в фильмах, которые не имели никакого сходства с реальной войной или людьми, которые в ней сражались.
Кафари молча прошла на кухню и стала готовить обед. Елена ни за что не соглашалась выполнять такие унизительные и ущемляющие ее права обязанности, как приготовление еды и мытье посуды. Она была слишком занята своим “умственным развитием” и беседами с друзьями о насущных политических проблемах и о борьбе ДЖАБ’ы за их счастливую юность. У Елены были безукоризненные ногти, она знала наизусть джабовский “Манифест”, а ее пустая головка напоминала прохудившееся решето.
В день, когда Елене исполнится восемнадцать, и Кафари освободится от любых дальнейших моральных обязательств по обеспечению жильем, едой и одеждой, она сядет на первый же корабль, отправляющийся на Вишну, даже если ей придется лететь зайцем. Кафари было горько расписываться в собственном поражении, но она сделала все, что было в ее силах. Вместе с родственниками она ломала голову, пытаясь что-нибудь придумать, но ничто не производило ни малейшего впечатления на погрязшую в своих нелепых убеждениях девочку. Прости меня, Саймон, она поймала себя на том, что повторяет это снова и снова, вытаскивая пакеты и коробки из морозилки, почти ослепленная соленой водой, стекающей по ее лицу, Мне жаль, милый, я потеряла ее, и я не думаю, что что-нибудь когда-нибудь потрясет ее настолько, чтобы вернуть…
Когда Елена заскочила на кухню за стаканом содовой, она посмотрела на Кафари и сказала:
— Блин, мам, лук лучше чистить под холодной водой или еще как-нибудь.
Кафари проглотила обиду, сдержав ярость за зубами. Она сжала в руках лопатку с такой силой, что кости заскрипели, а ручка лопатки погнулась. Когда ярость в основном миновала, она повернулась и прошипела:
— Когда прозвенит таймер, возьмешь себе тарелку сама. Я не настолько голодна, чтобы есть с тобой в одной комнате.
Взглянув в глаза матери, Елена отшатнулась. Кафари прошествовала мимо, краем глаза заметив, что ее дочь шарахнулась в сторону, убираясь с ее пути. Кафари захлопнула дверь своей спальни и повернула замок, затем бросилась на свою холодную и пустую кровать и разрыдалась из глубины своего ноющего, разбитого сердца. Когда она перестала всхлипывать, раздался осторожный стук в дверь.
— Мама?
— Уходи!
Постукивание прекратилось. Через несколько минут оно повторилось.
— Мама? Ты в порядке?
— Нет!
— Может, вызвать врача?
Кафари сжала пальцами постельное белье, чтобы удержаться от того, чтобы широко распахнуть дверь и вышвырнуть Елену из квартиры пинками под зад, обтянутый модными брюками. Наконец она немного успокоилась и открыла дверь, за которой переминалась с ноги на ногу Елена
— Может, позвать врача? — повторила съежившаяся под взглядом матери девочка.
— Лучше раздобудь мне дочь с мозгами. А пока постарайся несколько дней не показываться мне на глаза. Ты в состоянии понять, что я говорю, или мне выражаться яснее?
— Но что я такого сделала? Я просто сказала, что лук лучше резать в воде!
Она же ничего не знает! Действительно ничего не знает! Но сейчас Кафари было не до того, чтобы ее просвещать.
— Чем меньше я сейчас скажу, тем в большей безопасности будем мы оба. Займись уроками, а еще лучше — узнай, что действительно произошло сегодня в бараках семьи Хэнкок.
— А, так это ты все из-за тех грейнджеров? Кучка сумасшедших извращенцев, которые убили пятнадцать невинных мальчиков только потому, что они устраивали акцию протеста? Эти мальчики были моего возраста! Они еще даже не учились в средней школе. Боже мой, мама, я знаю, что ты Грейнджер, но как ты вообще могла защищать эту шайку фермеров-убийц?
Кафари сжала кулаки. Она вспомнила мальчугана со сломанной рукой и дробовиком, палившего в амбар, кишащий дэнгами и асалийскими пчелами, вспомнила женщину, распахнувшую ей дверь под явакским огнем, вместо того чтобы бежать прятаться в подвал. От этих воспоминаний Кафари охватила такая ярость, что ее всю затрясло.
Елена, правильно прочитав угрозу в ее глазах, прошептала:
— Ты не посмеешь поднять на меня руку!
Несмотря на почти непреодолимое желание задушить собственную дочь, Кафари вновь сумела взять себя в руки. Так ничего и не поняв, Елена расхохоталась.
— Ты такая жалкая, мама. Ты и все остальные свиноводы…
Кафари со всего размаху влепила ей по физиономии, достаточно сильно, чтобы оставить синяк. Глаза Елены расширились от шока. Она поднесла руку к щеке в ошеломленном неверии.
— Ты… Ты меня ударила!
— А ты, черт возьми, это заслужила!
— Но… но… ты ударила меня!
Вопрос “почему?” еще даже не сформировался. Ее разум все еще был слишком ошеломлен внезапным изменением порядка в ее реальности.
— Тебя давным-давно нужно было как следует выпороть. Хватит с меня твоей лени и твоего ханжества!
— Ханжества? — взвизгнула Елена. — Я не ханжа, а член ДЖАБ’ы! Ты хотя бы потрудилась прочитать Манифест? Он наполнен прекрасными идеями, такими как экономическая справедливость, социальный паритет и уважение гражданских прав живых существ! Да этот манифест написан самыми выдающимися, самыми современными социологами в человеческом пространстве! И я верю в это, я живу этим! Где же здесь ханжество?
— Прямо здесь, потому что Бог не наградил тебя мозгами! Давай просто взглянем на эти высокие и красиво звучащие идеалы, написанные твоими “выдающимися социологами”? А затем я объясню тебе, как все обстоит на самом деле. Манифест ДЖАБ’ы проповедует равенство и уважение ко всем, не так ли? Страница за страницей. Маленький шедевр Витторио Санторини на все голоса распевает о том, что все люди заслуживают любви и счастья. Что каждый имеет право на свою справедливую долю богатств планеты, что никто не лучше других и никому не должно быть позволено причинять вред другим. Терпимость и справедливость для каждого мужчины, женщины, ребенка на Джефферсоне — только если они не фермеры!
Резкость в ее голосе была такой резкой, что ее дочь даже подпрыгнула.
Затем ее глаза расширились от внезапного осознания того, что она действительно не задумывалась о том, что фермеры тоже входят в число живых существ, населяющих Джефферсон. Впервые в жизни Елена взглянула на себя со стороны, и явившееся ей в беспристрастном зеркале изображение, кажется, не очень ей понравилось. Редко бывает приятно, когда кто-то слышит неприятную правду о себе, особенно когда он не может оправдать это своими собственными правилами поведения.
— Я наблюдала, как вы часами защищали права гусениц-листорезов, но, клянусь Богом, стоит человеку не согласиться с вами в чем-то и вы навешиваете на него ярлык недочеловека-извращенца. Где же терпимость в этой мерзкой маленькой игре? Где же твое уважение к их взглядам?! Ты же считаешь животными всех, кто думает хоть немного по-другому! Да что там животными! Ты же проливаешь крокодиловы слезы по хищным зверям, пожирающим детей тех, кто выращивает еду, которой ты набиваешь себе брюхо! И попробуй сказать, что это не так.
— Но твоя реакция на это, — она ткнула пальцем в гостиную, где Поль Янкович все еще что-то бормотал на экране, — была самой отвратительной, которую я когда-либо видела. Ты сидела там и злорадствовала по поводу ареста людей, которых ты никогда не видела. Людей, которых правительство буквально превратило в законных рабов, заставляя их работать без оплаты на государственной земле, выращивая еду для твоей тарелки! А стоит им отказаться или хотя бы пожаловаться, их бросают в тюрьму. Ну и где же тут равенство, уважение или справедливость, во всем этом? Не вижу. И я не думаю, что ты увидишь, потому что нет ее там.
— Позволь мне сделать еще одно замечание, чтобы ты не подумала, что это просто пустые слова. Я не резала лук, когда ты вошла на кухню. Двое из этих “свиноводов извращенцев”, которых ты так сильно презираешь, — мои дорогие друзья, и я сильно сомневаюсь, что ты когда-нибудь сравнишься с ними добротой, мужеством и честностью. Когда Дэнни Гамалю было всего двенадцать лет — двенадцать, черт бы тебя побрал! — он наблюдал, как солдаты дэнг убили его отца и братьев, прямо у него на глазах. Мать Дэнни, рискуя жизнью, распахнула дверь своего дома передо мной и президентом Ленданом. Через мгновение яваки дали залп, разнесли на куски стену, в которой была эта дверь, и превратили спину Айши в кровавое месиво. Мы едва успели спрыгнуть в их подвал, как яваки буквально разнесли дом на куски прямо у нас над головой.
У Елены отвисла челюсть.
— Кажется, эта лживая тварь на экране ничего об этом не сказала! А знаешь почему? Потому что красноречивые ублюдки вроде Поль Янковича получают за это деньги. Он зарабатывает на жизнь, цедя ложь сквозь зубы и набивая карманы джабскими звонкими монетами. И, само собой, такой хорошей маленькой джабовке, как ты, и в голову не придет подключиться к сети, чтобы самой узнать правду. Ведь это может потребовать реальной работы мозга. Но все же, если хочешь напрячь извилины, проверь чаты Грейнджеров, начиная с Аниша Балина. Но будь чертовски осторожна, если сделаешь это, потому что ты ты можешь что-нибудь узнать.
— И последнее. ДЖАБ’а может гарантировать твое право говорить все, что тебе хочется. Но этот меч режет в обе стороны. Когда ты разговариваешь со мной, можешь быть уверена, что я не буду молча мириться с ложью и лицемерием. Если тебе это не по вкусу, проваливай на все четыре стороны!
Кафари вышла, слишком разъяренная, чтобы беспокоиться о том, что ей самой за такие слова грозят тюремное заключение или “перевоспитание”. Она выбежала из дома, даже не зная, куда направляется, пока не оказалась в аэромобиле, направляющемся домой. В единственный дом, который у нее остался. Ее мать, узнав машину, когда та садилась на посадочную площадку, бросила один взгляд на ее лицо и сказала:
— Выходит, ты наконец-то всыпала маленькой дряни по первое число, как было нужно?
— Откуда ты знаешь? — ошеломленно спросила Кафари и, не дождавшись ответа, разрыдалась.
Они прошли в дом. Слезы застилали Кафари глаза, и она запиналась на каждом шагу. Наконец мать усадила ее рядом с собой на диван и обняла за плечи. Пятнадцать лет страха хлынули наружу, смешавшись с двумя мучительными годами одиночества, попыток воспитать дьяволицу с отравленным разумом, пока Саймон на Вишну заново учился ходить.
Когда пароксизм горя Кафари наконец прошел, появился ее отец со стаканом скотча. Она так сильно дрожала, что даже не могла держать стакан.
— Спокойно, — тихо сказал ее отец, поднося кружку к ее губам. Она проглотила обжигающий напиток. Это помогло. Или, может быть, огонь в ее горле и пищеводе просто отвлек ее настолько, что она восстановила контроль над собой. Тем временем мать нежным прикосновением ладони откинула со лба дочери волосы, которые лезли ей в глаза, и осушила ей слезы передником, с которым не расставалась, сколько ее помнила Кафари. Она раньше и не замечала, сколько седины было в волосах ее матери, и какими глубокими стали выгоревшие на солнце морщины на лице ее отца.
Глядя в наполненные тревогой глаза матери, Кафари спросила:
— Со мной в детстве было столько же проблем, как с Еленой?
Огонек в глазах матери удивил ее.
— О, нет. Это, должно быть, передалось ей со стороны отца. А, Зак? — Она подмигнула своему мужу, который проворчал:
— Ну, я помню тот раз, когда ты подожгла сарай с жемчугом, а еще как-то спихнула сына Реджи Блэкпола с чердака молочного сарая, и мне пришлось платить за его выбитые зубы, и еще записку, которую мы получили с Вишну, когда ты попала в больницу с лихорадкой краали, и, конечно, были те тревожные дни, когда ты уже спала с незнакомцем с другого мира, но еще не решила выйти за него замуж…
Кафари возмущенно фыркнула, а потом прикусила губу.
— Мама, папа… Что мне делать?
— А что сегодня склонило чашу весов?
Она рассказала им. У Зака Камары заиграли желваки на скулах, а на лице его жены появилось выражение, при виде которого поджал бы хвост и бешеный яглич. Кафари с ужасом подумала о том, что дома в Мэдисоне наверняка выглядела не лучше.
— Насколько сильным был удар? — тихо спросила ее мать.
— Одна пощечина, сильная. У наверняка будет синяк.
Ее отец фыркнул.
Переживет. Имей в виду, я не сторонник пороть детей. Но она нуждалась в этой пощечине, моя девочка, нуждалась в ней больше, чем ты, вероятно, думаешь.
— А если она донесет?..
— Тогда об этом пожалеет. — Затем он нежно коснулся ее мокрой щеки кончиком пальца, поднял ее подбородок туда, где ему и положено быть. — Саймон поступил бы точно так же, и он тоже был бы прав. Когда ребенку промывали мозги так долго, как Елене, ты не сможешь разбудить его объятиями и цветами.
— Как ее разбудишь? — Спросила Кафари тихим, усталым голосом. — Мы перепробовали все.
— Кроме как дать ей пощечину, — шутливо заметила мать Кафари. — Кто знает? Может быть, она будет настолько шокирована, когда зайдет на сайт и узнает все сама?
Кафари не смела на это надеяться, опасаясь нового разочарования.
— Мне лучше вернуться, — вот и все, что она сказала. — Кто знает, что сейчас начнется в Мэдисоне, а эта маленькая дура вполне может отправиться на улицу одна…
Беспокойство мелькнуло во взглядах, которыми обменялись ее родители.
— Хорошо, — тихо сказала ее мать. — Позвони, если тебе что-нибудь понадобится. Включая место, где можно спрятаться.
Кафари просто кивнула. Затем крепко обняла их обоих так крепко, словно прощалась с ними навсегда. Наконец она забралась в свой аэромобиль и направилась обратно в город в сгущающихся сумерках раннего вечера.
Елена была в растерянности.
Ее лицо все еще болело от той шокирующей пощечины, и она не знала, что делать дальше. Гневные откровения матери ошеломили ее гораздо сильнее, чем удар ладонью по щеке. Что, если… Она сглотнула. Что, если ее мать была права? Насчет семьи Хэнкок? И вообще обо всем? Наконец Елена поняла, что есть только один путь разрешить ее сомнения по поводу резни в бараке Хэнкоков.
Она села за свой компьютер и попыталась зайти в основные чаты Грейнджеров. Сеть была перегружена, настолько, что она не могла достучаться до главного портала, на котором было несколько чатов Грейнджеров. Она, наконец, настроила свою систему на автоматический повтор, но и после этого прошло целых полчаса, прежде чем на экране появились фермерские страницы.
Оказавшись там, она сразу же перешла по ссылке на Аниша Балина. За всю свою жизнь она не видела ничего страшнее демонстрировавшейся Балином видеозаписи. Она выглядела подлинной, а не какой-то подделкой. Оцепеневшая Елена сидела очень тихо, едва дыша, пока эта запись разносила ее тщательно выстроенные убеждения вдребезги. Когда запищал наручный коммуникатор, Елена подскочила в кресле с бешено колотящимся сердцем. Кончики ее пальцев дрожали.
— Слушаю, — проговорила она чужим голосом.
— Это Эми-Линн. Ты смотришь новости? О, Елена, это ужасно! Просто ужасно. Эти бедные мальчики…
— Эми-Линн, — глухо повторила Елена. — Эми-Линн, зайди на сайт Аниша Балина. Просто сделай это. Затем перезвони мне.
Двадцать три минуты спустя ее коммуникатор снова запищал.
— Это что, правда? — Ее голос звучал потрясенно, как будто она плакала или все еще плакала.
— Наверное, да, — прошептала Елена. — Мама знает Дэнни Гамаля, и его мать… Но зачем же Поль Янкович и все остальные врут? И никто не упоминает, что Дэнни и его мать помогли спасти жизнь президенту Лендану во время войны. Они тогда получили президентские медальоны, моя мама тоже. Эми-Линн, я еду в центр. Сегодня там будет марш протеста Грейнджеров. Я хочу узнать правду. И я хочу поговорить с Грейнджерами, спросить их… Я не знаю, что именно, но я должна выяснить, что происходит на самом деле.
— Я с тобой, — немного поколебавшись, заявила Эми-Линн. — А еще я позвоню Элизабет Шармейн.
— Тебе не обязательно…
— Я знаю. Кроме того, родители закатят истерику и посадят меня под домашний арест на год. Но мне все это тоже не нравится, Елена. Мне заранее страшно от того, что мы узнаем, но я должна знать правду. И ты тоже. И Шармейн.
— Ну ладно, — нехотя согласилась Елена. — Где мы встречаемся?
— В городе сейчас наверняка полно народа. Как насчет того, чтобы встретиться дома у Шармейн? Оттуда довольно близко к центру города.
— Договорились!
Елена выключила свой компьютер, убедилась, что ее наручный коммуникатор надежно закреплен, затем вывела свой скутер, заперла квартиру и направилась к дому Шармейн. Она понятия не имела, что ей предстоит узнать. У нее не было ни малейшего представления о том, что она будет с этим делать, если ее мать и та запись с камер наблюдения были правы. Ее мать по-прежнему настаивала, что ДЖАБ’а испортила аэромобиль ее отца, пытаясь убить его той катастрофой. Елена отказывалась в это верить. Все еще не хотела в это верить. Но она тоже больше не была доверчивым ребенком.
Так или иначе, Елена намеревалась все выяснить.