Наташа и не заметила, как к городу подкрался Новый год. И осознала этот факт только тогда, когда Нина, заглянув в бухгалтерию, сообщила:

— Завтра рабочий день до трех, а потом — торжество!

— Какое торжество? — рассеянно спросила Наташа.

Даже Элиза Никаноровна рассмеялась.

— Наталья Игоревна, завтра тридцатое декабря, вы что, забыли?

При посторонних главный бухгалтер обращалась к Наташе сугубо официально и лишь при закрытых дверях позволяла себе называть ее Наташенькой и девочкой.

— А… уже Новый год? — испугалась Наташа. — Ой…

— Заработалась, бедняжка, — прокомментировала факт Нина и исчезла.

— Да уж, это ты слишком, — согласилась Элиза Никаноровна. — Как можно до такой степени обо всем забыть?

— Не знаю, — сердито ответила Наташи. — Забыла и все. Да какая разница — Новый год. Первое мая… не люблю праздники.

Элиза бросила на Наташу пристальный взгляд, но промолчала. А Наташа вернулась к работе. Но что-то горькое всплыло на поверхность ее души, отравив остаток дня. Новый год. Семейный праздник…

Вечером, вернувшись домой, Наташа грустно заглянула в по-прежнему пустую спальню, снова прикрыла дверь и уселась в гостиной на тахту, давно уже сменившую продавленный родительский диван. Тахта временно служила еще и кроватью. Но это все ерунда. А вот Новый год…

Наташа сказала Элизе Никаноровне и правду, и неправду. Да, в последнее время она действительно не любила праздники. Но в детстве… О, это было совсем другое дело. Как готовились ее родители к Новому году! Новый год означал для них как будто бы новый этап жизни, новые надежды, новые планы. Загодя решали, что надеть, что подать на стол. Одежда была предметом специального обсуждения. Если в новогоднюю ночь не наденешь что-нибудь новое — удачи не жди… И как правило, мама покупала себе новые чулки. А отцу — носки. На большее редко случались деньги.

Обычно встречали Новый год по-семейному, но иногда приглашали гостей. Немного, одну-две пары старых знакомых. И это было особым событием. Мама начинала хлопотать уже в первых числах декабря, составляла списки необходимых покупок, а бабушка бегала по магазинам и стояла в очередях, чтобы заранее раздобыть все то, что можно. Майонез, например. Или хорошие маринованные огурчики. А заодно зеленый горошек и кукурузу в банках — для салатов. Мука для пирогов. Дрожжи. И так далее…

А потом наряжали елку.

Это радостное событие происходило обычно тридцатого декабря. Наташа прекрасно помнила, как откуда-то извлекались две большие картонные коробки, в которых под пухлыми слоями ваты прятались елочные игрушки и гирлянда с разноцветными лампочками и золотой сусальной звездой. Сначала отец укреплял на макушке елки звезду и развешивал лампочки, тщательно распределяя их по веткам. Гирлянда была очень старой, но ее регулярно чинили, и она исправно светила каждый год до четырнадцатого января, до старого Нового года. Когда лампочки окончательно утверждались на своих местах, родители начинали вешать на елку сверкающие (хотя и потертые местами) шары, ни в коем случае не доверяя эти драгоценности Наташе. Ей полагалось пристраивать на нижних ветках самодельные цепи, склеенные из цветной бумаги (с каким удовольствием Наташа их клеила!), а еще усаживать между шарами игрушки на прищепках — из толстого стекла, которое трудно разбить. Это были дед-мороз и снегурочка, два зайца, одна желтая шишка, снеговик и гитара. Теперь-то Наташа понимала, что игрушек было мало и были эти игрушки нищенскими, но сколько они приносили радости! Дело ведь не в цене и новизне. И кстати, куда подевались эти коробки? Вынося из квартиры горы всяческого хлама, Наташа так и не нашла их. Ну, в последние годы им с бабушкой было не до елок, это правда и все-таки… почему они пропали? Неужели бабуля и их сумела продать?…

Когда отец окончательно спился, праздники превратились в сплошные трагедии. Наташа помнила, как нервничала мама, зная, что отец наверняка начнет радоваться жизни уже с самого утра, а к вечеру просто сваливаться без памяти. Никаких гостей родители тогда уже не приглашали. И сами никуда не ходили…

А теперь…

Теперь праздники стали для Наташи самыми грустными днями. Праздновать одной — глупо. Пригласить — некого. Самой пойти тоже некуда. Оставалось сидеть перед телевизором и смотреть все подряд. И потому Наташа стала тихо ненавидеть праздники. Не потому, что ее сердило чужое веселье, совсем нет. Ее сердило собственное одиночество.

Вот и завтра…

Закончив работу, все в фирме начнут радоваться наступающему Новому году, предвкушая веселое застолье, танцы, смех, общение с друзьями. А что делать ей? Наташа на дотавила, как она снова засядет где-нибудь в углу с тарелкой салата и будет терпеливо ожидать конца действа. Не остаться — нельзя, она теперь заместитель главного бухгалтера. Веселиться вместе со всеми? Наташа вдруг поняла, что она этого не умеет. Не умеет веселиться, как все! Жизнь научила ее только работать.

Но как, же так? Разве она не способна смеяться, танцевать, кокетничать? Выходит, нет. Не знает, как это делается. Никогда не танцевала. Никогда не кокетничала. Смеется только тогда, когда встречается с Аллой. Ну и ну! Однако это странно.

Наташа отправилась в ванную комнату и стала пристально рассматривать себя в большом новом зеркале. Попутно решила, правда, что новое зеркало на старой облупившейся стене выглядит не слишком удачно. Но это — потом. Наташа попыталась улыбнуться самой себе и cocтроит глазки. В конце концов, актеры ведь именно так учатся правильной мимике — перед зеркалом… Но она-то не актриса и никогда толком не знала, как выглядит со стороны. Просто не обращала на это внимания, не присматривалась к себе, потому что в их семье и это тоже считалось неприличным. Слишком долго вертеться перед зеркалом могут только пустышки и дурочки. Почему? Разве человеку не полезно знать, каким видят его люди? Нет, ей внушали, что зеркало необходимо только для того, чтобы знать: ты причесан вполне аккуратно и одежда не сидит на тебе криво. И все. Ох…

Покачав головой, Наташа снова сделала попытку улыбнуться. Ничего не получалось. Наташа стала вспоминать, как улыбаются ее знакомые. Ольга Ивановна — всегда немножко задумчиво. Наташа попыталась изобразить нечто похожее… Нет, не то. Алла всегда улыбается открыто, весело, а чаще хохочет. Ну, так уж наверняка не выйдет. Куда ей до Аллы… Элиза Никаноровна всегда очень сдержанна, как будто скупится на улыбку, но глаза у нее необыкновенно добрые… как у Вадимыча.

Черт побери! При чем тут Вадимыч?!

А вот улыбка жены Вадимыча — как солнце в чистом небе. Изумительно красиво очерченный рот, потрясающие зубы — ровные, как жемчужное ожерелье, белоснежные, а ведь она курит! Интересно, почему у нее зубы не желтеют? Говорят же, что никотин очень вреден для эмали. Однако по Нелли Дмитриевне этого не скажешь.

Наташа, в очередной раз грустно вздохнув, решила прервать изучение собственной внешности и подобрать одежду на завтра. Все принарядятся в честь праздника, а как будет выглядеть она?

Поскольку спальня была временно не функционирующим помещением, Наташа приспособила под одежду один из стенных шкафов в коридоре. И теперь, распахнув его тяжелые старинные дверцы, принялась изучать свой гардероб. Не густо, честно говоря. Две пары брюк, которые она купила где-то на ходу, джинсы, несколько простеньких блузок, свитер… Наташа вдруг сообразила: у нее же нет ни единой юбки! Почему? Ни юбки, ни костюма, ни хотя бы летнего платья. Она всегда, сколько себя помнила, ходила в джинсах и только недавно обзавелась настоящими дамскими брючками. Но почему она не купила юбку?

Зазвонил телефон, и Наташа, оставив шкаф открытым, вошла в гостиную и сняла трубку. Это оказалась Ольга Ивановна.

— С наступающим Новым годом тебя, деточка! — зажурчал в ухо Наташе ее мягкий голос. — Немножко рановато, может быть, но что-то мне вдруг захотелось с тобой поговорить. Или ты занята?

— Нет, что вы, тетя Оля, наоборот, я очень рада, что вы позвонили, — искренне ответила Наташа. — Я тут вот призадумалась, что бы мне завтра надеть, и внезапно обнаружила, что у меня ни единой юбки, одни только брюки и джинсы!

— А как же иначе? — каким-то странным тоном произнесла Ольга Ивановна. — Брюки — это так практично! К тому же резко сокращается расход на колготки, под брюки можно и старенькие надеть, зачиненные. И обувь из-под брюк не особенно видна, меньше хлопот, чистить не обязательно…

Наташа закусила губу, чтобы не рассмеяться. Конечно, она сразу поняла, что Ольга Ивановна передразнивает ее родителей. Но ведь мама сама-то никогда не надевала брюки! Даже на загородные пикники отправлялась в платье с широкой, пышной юбкой, в босоножках на высоких каблуках…

— Ну, тетя Оля, — сказала она, наконец, — специально ведь никто меня этому не учил. И мама ходила в платьях. Я просто не понимаю, откуда у меня такое странное пристрастие…

— Оттуда, что твои родители страстно желали иметь мальчика, — очень серьезно пояснила Ольга Ивановна. — Конечно, они любили тебя, но все равно пытались видеть в тебе сына. Понимаешь? А если ребенка с детства одевать определенным образом, он уже и не представляет себе ничего другого. Так что, детка, если хочешь превратиться в настоящую женщину, придется тебе самой над этим потрудиться.

— Ой, тетя Оля, вы меня просто огорошили.

Наташа действительно растерялась не на шутку. Вот еще сюрприз — хотели мальчика? Тогда почему второго ребенка не завели? Вполне мог и мальчик получиться. Но они вместо того пытались воспитать дочь как сына… Может, именно потому ей запрещали заниматься рукоделием?

— Наташа, ты куда пропала?

Голос Ольги Ивановны вернул Наташу к действительности, и она сосредоточила внимание на телефонной трубке и льющемся из нее голосе.

— Я тут, тетя Оля. Просто… ну, я не знаю. Как-то это… неестественно, что ли. Зачем было делать из меня мальчишку? Проще второго ребенка родить, вам не кажется? Почему они остановились на мне?

— У них были на то причины, — едва слышно прошелестела Ольга Ивановна. — Может быть, когда-нибудь мы с тобой об этом поговорим. Но не сейчас. Сейчас тебе надо заняться собой, чтобы завтра выглядеть как можно лучше и женственнее. Пусть даже в брюках.

Наташа рассмеялась. Они еще немножко поболтали обо всякой ерунде и распрощались. Наташа вернулась к шкафу с одеждой. Что же все-таки выбрать?…