Капли наискось постукивали по окнам доходного дома, сентябрьское солнышко озаряло пешеходов и экипажи. Стоявший у окна молодой мужчина озирал уличную сутолоку, но мысли исключительно личного свойства отвлекали его от окружающих.
Одной рукой он касался пуговиц дорогого жилета, другая рука гладила тонкие чёрные усы и косой пробор. Тимофей Игоревич Сыромятин не выглядел слабосильным, с чем согласился бы любой с ним знакомый. Энергичность проявлялась в каждом движении, но воспитанность одерживала победу.
Тимофей Игоревич опустил веки и глубоко вдохнул. Перед мысленным взором предстала та, кто крепко схватила его сердце изящными пальчиками — прелестнейшая молодая особа с сапфировыми глазами и волнами тёмно-рыжих волос. Головушка наклонена назад, очи сомкнуты, ротик приоткрыт. В ноздрях почудился запах духов. Мгновение спустя грёзы рассеялись.
«Не оплошай, Тимофеюшка. О тебе думает Софи. Её родной батюшка не мелкая сошка, а богатый приват-доцент. Ты всего лишь начинающий учитель. Если выполнишь поручение, будет тебе благорасположение».
В том же доходном доме жительствовал учитель латыни Коршунов. Какое счастье, что коллега в буквальном смысле закрывал глаза на Софи, нарочито отворачивался и никоим образом не пылал к ней страстью. Бывало, приписывал ей холодный взгляд, подобный сосульке, а рыжие оттенки волос уподоблял ртути.
В достопамятные недавние лета разночинец был неравнодушен к рулетке, покамест не заменил крутящееся колесо астрономическим хобби. В каждом обороте рулетки он видел вращение Земли вокруг оси, а движение небесной сферы в живом воображении астронома-любителя было стократ быстрее видимого. Молодой педагог пресытился звёздами и после открытия игорной зоны вернулся к былому увлечению. Весьма скоро он остался у разбитого корыта.
«Слава тебе Господи, что Софи не только сказочно хороша, но и обладает знатным приданым!» — в продолжение получаса повторял бедный учитель. В скромной комнатушке висели рекламы мыла Брокара и Ралле, украшенные портретом возлюбленной в картинной позе. По всей столице распространил приват-доцент Фотиев изумительную внешность дочери, отыскал источник солидного дохода. (Если верить Коршунову, какой-нибудь американец не просто повесил бы на стену плакат с кралей, а сначала вырезал бы её по контуру. Тимофей в ответ плюнул. Для чего любящему сердцу ненужные познания?).
В воскресные дни Тимофеюшка находил время для неспешного променада по улочкам Белостенной. Канотье взамен учительской фуражки лежало на чёрных волосах с косым пробором, пуговицы сияли, тросточка мелькала под сильной рукой (Коршунов сравнил глаза и усы с Петром Великим, но больше не говорил о Тимофее ничего хорошего). Важности ради он вставлял в речь французские mots, полагая, что для полного счастья не хватало лишь знания anglais. Если же обратить взор на загадочный Небесный мир, то к его существованию Тимотэ был совершенно равнодушен.
Тимофей по некоторым конкретным пунктам не соглашался с господином Иловайским, но раб учебника не имел права на протест. Латинисту же Коршунову единственно не нраву было преподавание мёртвого языка в век железных дорог, ерапланов и беспроволочной связи. Последней в царстве ох как не хватало, но под Солнцем простирается много других стран.
Подопечные прилежно штудировали и историю, и латынь, и другие предметы, но ни один директор не подстриг бы всех под одну гребёнку. Начавшееся о нынешний месяц поведение тринадцатилетнего Зайцева отличалось лёгким своеобразием, словно он влюбился в гимназистку румяную, но тщательно скрывал. В соответственном возрасте Тимофей Игоревич больше мечтал о рулетке.
Секунды спустя в разум проникло запоздалое воспоминание об отце помянутого гимназиста. Его родителем был всем известный господин Зайцев, якобы пионер моторной авиации, а на деле укравший важные составные части у Англандии. До Тимофея дошли сведения, что сын мнимого первопроходца полагает себя золотой молодёжью и своё поведение изменил соответственным образом.
Памятное нервным напряжением воскресенье второй половины сентября 1909 года. Особняк приват-доцента Фотиева на Большой Садовой. В нём решалась Тимофеева судьба. «Иљ ножъ ты мнѣ въ сердце вонзишь, иљ рай мнѣ ѡткроешь…»
В волнительный момент молодой учитель стоял перед любимой на коленях, прижав к лицу подол синей юбки под цвет её глаз. Софи в распахнутой душегрейке пристроилась на канапе, уткнув локоть в подушку, веер мерно обвевал ангельское личико в форме сердечка с чуть приоткрытым ротиком и предлинными шёлковыми ресницами. У обожателя рост несколько выше среднего, а даже в сидящем положении было заметно, что барышня превзошла его на три вершка, на тринадцать сантиметров. Каждый взмах веера взметал над челом тёмно-рыжие локоны, что не ускользало от взора Тимофея. Отложив опахало, она долго и с наслаждением всматривалась в зеркальце. Нарисовалась многозначительная полуулыбка.
— Голубка моя, я не намерен больше ждать. Гляжусь в тебя как в зеркало до головокруженья. — Кавалер сам не знал, из каких закромов извлёк сравнение. Мило склонив голову, сосредоточенная Софи прикусила губу. — Каждый Божий день сердце пляшет вприсядку. Мы не помолвлены два года. Что ты скажешь, если я перейду к действию?
Дама сердца глубоко вздохнула, туго натянув шемизетку.
— Была бы здесь моя воля… — звонкий голос ласкал Тимофеев слух. Отдохнув от прежнего волнения, богиня подмигнула.
Был один случай, когда уста ненароком прошептали фамильярное слово «девочка». Милая в ответ сверкнула синевой немалых глаз, прошипела «Не называй меня девочкой» и ударила Тимофея по руке вмиг сложенным веером. Молодой человек руку отдёрнул, но получил неизгладимое впечатление. Аналогичная картина имела место, когда бедный учитель, сидя с ней на канапе, по воле сердца коснулся тоненькой талии. Поистине, Софи не просто прекрасная лебедь, а лебедь-шипун.
Давеча Тимофей соревновался со своей барышней в стрельбе из лука. Кралечка натягивала тетиву с той грациозностью, какая легко угадывалась в её фигуре. В один прекрасный миг рука ненароком сдвинулась, и стрела попала в воробья. Перья разлетелись, раздался жалобный писк, а девушка разразилась волшебным смехом. Сапфировые глаза рассыпались блёстками, сахарные зубы засияли, на щеках возникли ямочки; самым сильным желанием молодого человека стало, чтобы Софи стреляла в птичек снова и снова.
Ровно неделю тому назад произошло ещё кое-что примечательное. Недалеко от родной Малой Бронной Тимофей совершал променад со своей единственной. Стан скрывался под драпировкой обширной шали, со шляпки спускалась густая вуаль. Софи увидела у парикмахерской бесхозное зеркало. Решив полюбоваться на себя, она подмигнула кавалеру и откинула ткань. В следующие мгновения перед ними предстала неприглядная картина: рядом стоит гимназист с открытым ртом и, нисколько не стесняясь собственного учителя, таращит глазёнки на его раскрасавицу.
«Знать, в кондуит захотел!» — рассудил Тимофей Игоревич, но барышня взяла власть в свои руки. Заломленные собольи брови опустились на выразительные глаза, румяные губки обрели кривизну. Виновник заминки стушевался, и скоро юнца на дороге и след простыл. Благодарный Сыромятин коснулся устами запунцовевшей щеки и продолжил променад.
Казалось в известной степени странным, когда судьбу несостоявшегося жениха решала несуществующая телефонная линия между обоими стольными градами. В 1906 году, когда она повредилась, нам дали слово, что скоро линию восстановят. Батюшка возлюбленной, болезненный приват-доцент, сделал единственным условием на первый взгляд выполнимое поручение. Передать фатербургскому профессору сведения о любимых Фотиевым древних patois по ряду причин можно было не иначе как по телефонной связи. Но в грустной и гнусной действительности хоть и обещали до зарезу, ремонт остался на бумаге. Придумать другое поручение Софьин отец не мог или не желал, тем самым он знатно продлил холостую жизнь Тимофея.
Для полноты картины (что вряд ли было связано с биографией учителя тридцати лет) стоит вспомнить второй прожект. По идее у Бутырской Заставы должны были починить самую первую линию электрического трамвая. В постылой действительности ветхого трамвайного пути больше нет, а новым по сию пору не заменён. И от ворон отстали, и к павам не пристали.
«Ба! Что за цирк нам устроил генерал-губернатор? Да и почему его называют Зеноном Царевичем? Сотворили для нас жизнь как в сказке, больше нечего сказать».
Кавалер, как прежде, стоял на коленях, от дамы сердца исходил розовый аромат духов. Милочка только что запахнула душегрейку поверх синей блузки (тоже под цвет глаз).
«Ох, она только и делает, что пуще прежнего расцветает. Роман длится два года, а я никогда не видел Софи с распущенными волосами. Знать, спускаются намного ниже пят, судя по пышности причёски. Стройность ног знаю лишь по очертаниям под подолом…».
Приват-доцент Фотиев обладал необычным качеством: все претенденты на руку Софьи после встречи с долгожданным тестем больше никогда не переступали порог дома на Большой Садовой. Вряд ли влюблённым хотелось истязать себя поручением. Каждая строгость приводила общественность к подозрениям, будто отец завидной невесты служил в Охранной службе. Нет, не подходил он на роль шпика.
За стеной Софьин родитель долго, под звуки пыхтенья, шагал в сторону комнатушки, где всхлипывала горничная Агафья. Молодцу не было никакого дела до неё. В описываемый момент Тимофеевы пальцы крепко сжимали юбку. Милая обратила к ненаглядному взор, качнув обильными локонами, по ним пробежали багрово-оранжевые всполохи.
— Пойми, будущая моя суженая, я не в силах больше ждать. Если твой батюшка не сменит поручение, я лично отправлюсь в Фатербург и вручу учёному злополучные сведения непосредственно в руки.
Софья бросила из-под предлинных ресниц посерьёзневший взгляд. Девушка приставила пальчики к полной груди и глубоко вздохнула.
— Папенька сегодня размышлял на нашу вечную тему.
Перед глазами учителя словно промчалась целлулоидная плёнка. На соседнем кадре в своём кабинете восседал директор Виталий Добровольский, чья жизнь, несмотря на вдовство (лет десять назад жена умерла родами, а дитя не выжило), стала в большей степени обласкана фортуной. Сыромятин в его присутствии вёл себя тише воды и ниже травы, но надеялся, что установленный порядок не продлится вечно.
В приватных разговорах господин директор упоминал, что не прочь сходить в иллюзион. При всей своей тяжкой юдоли он не чурался отдыха.[1] На первый взгляд, Виталий Добровольский не отличался особой строгостью, но это качество с чёткостью проявлялось, когда начальник читал прошения от Тимофея. Сурового вида глаза бегали по строкам резвее лошадей на скачках, слова «Разрешаю» и «Не потерплю» проходили между сжатых зубов с резкостью и энергичностью. Басовитый директор внушал уважение к вышестоящим чинам.
Один раз, когда Тимофей находился в кабинете вышестоящего, опущенный долу взгляд отыскал на столе фотографическую открытку с Софьей. Ни капли удивления кавалер не выразил: очаровательница охотно позировала перед камерой, её внешность пользовалась большим спросом. Либо же директор конфисковал сей предмет у какого-нибудь слишком уж юного гимназиста.
Воображаемая плёнка сдвинулась на один кадр. В воскресные дни Тимофей воочию наблюдал, как господин Добровольский твёрдой поступью и широкими шагами ходил по оживлённым улицам. Вопреки первому впечатлению, господин директор не фланировал. Время от времени он подходил к нищим и страждущим. Несколько монет одна за другой падали в кружку, если нищий перед тем исполнял музыку на гармошке или шарманке. Насколько видел учитель, те, кто не музицировали, а просто христарадничали, не получили ничего. Ровно та же ситуация наблюдалась с ящиками для сбора средств на лечение тяжелобольных. Тимотэ первое время полагал, что коли он никогда не следил за Добровольским непрерывно, многое могло быть не увидено.
Самый близкий коллега временами признавался, что длительная музыка действует ему на нервы. Тимофей не особо знал частную жизнь латиниста Коршунова, но маловероятно, чтобы тот вслед за начальством записался в меломаны. Надоеда на цыпочках подошёл к Тимофею и посоветовал песенку герцога из «Риголетто». Учитель истории ответствовал, что он не намерен слушать герцогов и прочих эксплоататоров, будь они хоть кавалерами многих и многих орденов.
Другая непрошеная рекомендация для разнообразия исходила от непривычной культуры: Коршунов упомянул англандскую народную песню «Зелёные рукава». Тимофеево незнакомство с соответствующим языком вызвало гневный отпор, но коллегу не утихомирило.
Позже он помышлял, не посмотреть ли лубок-фильму по далёким мотивам сказки «Волшебное кольцо», но латинист добавил своё. Зануда передал из фильмы две странные фразочки: «Хуже керосину» и «Гангрену за себя взял». Смысл этих слов скрывался в необозримой дали.
Под конец коллега показал диковинный ребус. На картинках были изображены перо и чернильница, большие бакенбарды, женская головка, французский флаг, два старинных пистолета и череп с костями. Сыромятин долго копил в себе эмоции, но через минуту поник.
Возвращаемся к сегодняшней картине. Софи вырвала юбку из Тимофеевых рук, встала с канапе и пленительно последовала к окну. Каждое движение дышало одним строгим ограничением, чему молодой человек был крайне рад. В тугом корсете она далеко не уйдёт.
— Папенька отправляет тебя в Фатербург. Да поможет тебе Господь.
После этих изрядно запоздалых слов молодой учитель почувствовал, как надежда заполняет каждую клетку его тела.
— Ба! Спасибо тебе, ангел мой. Денег мало, но при экономии хватит. Скоро получу разрешение от директора.
Обернувшись, она мигнула и заодно сладко улыбнулась.
Окрылённый добрый молодец вернулся в доходный дом и уже готовился к поездке. Кошачьи усы он подкрутил, да осознал излишество. Канотье с тросточкой выглядели избыточными, больше подойдёт треух. Остальное так же оставим дома.
Знать, Коршунов обладает странной фантазией: Софьины очи для него холодны, как сосулька, а рыжесть волос — ртуть! Где он увидел лёд на фоне пламени? Для Тимофеюшки сейчас важнее, куда спрятать рекламные плакаты, дабы не достались ворам. Покамест полюбуемся на фотографии богини.
В глазах возник новый кадр. Вспомнил он, с чего начались мытарства. Два года тому назад в незабвенный летний день будущий педагог повстречал прелестную и высокую вчерашнюю гимназистку, с красивыми очертаниями под платьицем и с тёмно-рыжей косой ниже колен. Нимфа улыбнулась и стрельнула синими искрами из-под предлинных ресниц. Да и игриво подмигнула, плутовка.[2]
Чем больше уставали раскрытые глаза, тем сильнее Тимофея клонило в бессознательное состояние. Со звоном колоколов к вечерне по голове словно ухнули молотом. Сбоку от красочных плакатов висели ходики. Ба! Опоздал на поезд!
Мигом проснувшись, горемыка осознал, что с Малой Бронной доносится свист. Ему некогда было слушать звуки от апашей, но тише не стало. Напротив окна обнаружился всё тот же Коршунов, который определённо разглядел с улицы Тимофееву маковку.
— Тимофей Игоревич, если вы припозднились, то вовремя! Фотиева вам изменяет с сего года. То есть они устроили свидание на Бутырской заставе, а горничную отправят за покупками для свадьбы. Господин Добровольский скоро станет женихом.
Сыромятин сам не заметил, как он запер дверь, обулся и натянул треух. Вперёд, к месту преступления. Ужель он услышал правду?
Всю последующую дорогу учителя общались на насущную тему, попутно огибая препятствия.
— Игорная зона эта, проклятая. Думали, сорвёте куш, и можно возвращаться домой? Как будто вы не знали, на что идёте. Эх, ухажёр. Скажете, она sexuelle? «Не можно глаз отвесть»? Я добился обратного благодаря силе воли. У золотого тельца тоже много рабов. Кстати, Фотиева шагает свободно, куда хочет.
— Как же Софи изловчилась? Мы думали, корсет мешает двигаться.
— Никто не отрицает. Горничную (кстати, некрасивую) она извела. Давеча так сильно шлёпнула по щеке Агафью, что до сих пор больно, а сама Фотиева радуется. Я повстречался с Агафьей на выходе из церкви, поговорил с несчастливицей, вот и узнал девичий секрет. Фотиева утягивается не так туго, половина талии от упражнений. Министр колоний хочет захапать земли, которые раньше были испанскими, и Сандвичевы острова[3]. Её родитель в забытой книге некогда описал быт всяких там туземцев, а они крутят обручи. По вине министра дочь прочитала книгу, отсюда весь фокус с талией.
Тимофей не волновался с превеликим трудом.
— Софи далеко не институтка…
— Она рифмуется с институткой, легко можно назвать куртизанкой. Но Фотиева никому не отдаётся, фотокарточек для обожателей ей достаточно. Вы сами знаете, сколько злат приват-доцент заработал на её красоте. Горничная доложила, чем барышня гордится больше всего. Она каждый день вертится перед зеркалом без платья, любуется формами. Хорошо хоть, не в костюме Евы. Что до прислуги, девка могла бы воткнуть госпоже шляпную булавку в горло или задушить чулком. Или повеситься в отместку. Ни то, ни другое, ни третье. Боится греха. Помимо того, судьи и прокуратура не дремлют.
— Знать, вы запугиваете. Надеюсь, на месте рандеву нет посторонних?
— Увы. Зайцев, сын авиатора-мошенника, тоже пришёл, упорный какой. Фотиева вскружила голову недорослю. Лет ему всего тринадцать.
Пробег завершён. Уставшие ноги ступили на Бутырскую заставу без трамвайных рельсов.
Директор, процедив ёмкое слово «Не потерплю», закрыл глаза гимназисту и извлёк у него деньги, что последовали в баринов карман. Софья держала руки на крутых бёдрах, а ридикюль покачивался около сапожек. Тимофей, глядевший издалека, весь кипятился, но не вымолвил ни слова. Его богиня подошла к незваному гостю, что стоял, потупленный, присела и положила руку на узкую грудную клетку. Лицо юнца резко покраснело. Гимназист, не проронив ни слова, поднял глаза на распрекрасную Софи.
— Ух, как сердечко колотится, мелкий вздыхатель. Ручонки дрожат, жаждут моих изгибов, — последнее слово она произнесла не без гордости.
— Вы мне снитесь, плохо спится! — Зайцев-младший аж кричал. А произнося следующую фразу, он засмущался. — Я заглядываюсь на ваше фото, особенно на си… си…
После недолгой паузы очаровательница с шипением и дико сверкающими выразительными глазами сильно дёрнула ошалевшего отрока за правое ухо (от вожделенного звука Тимофеево сердце подпрыгнуло). Барчук взвыл, на что Софи ответила звонким смехом. Далее она уже рассердилась.
— Господин Добровольский выглядит солиднее. Все мои ухажёры — серьёзные мужи. Малолетки с молоком на губах мне не нужны. Знаете, кто вы такие, дети? Заспиртованные уродцы!
Губы гимназиста затрепетали, по щекам потекли слёзы.
— Я не мало… У меня растёт пушок, папиросы в кармане. Не смотрите, что маленького роста, словно щенок. Дайте несчастному слово сказать. — Далее он закричал. — Матушка умерла, а папка увлекается ерапланами, краденными, меня забыл, а я ещё в люди не вышел. Барышня пригожая, восхитительная, обворожительная, хоть бы вы участие проявили…
На её повеселевшем личике вновь обрисовались ямочки.
— Прекрасно понимаю, гнусный Зайцев, — со всей строгостью ответил директор. — Родительской любви вам недостаёт, так взамен вы позарились на ту, кто старше вас в полтора раза, и на тридцать сантиметров выше. До благих результатов ваше стремление не доведёт. Вспоминаю конфуз на уроке. Господин Сыромятин спросил, о чём речь в высказывании подчинённых Владимира Святого после цареградского храма: «Не можем мы забыть красоты той». Вы отвечаете: «Они увидели византийскую царевну». Историк ругался, что вы больше ни о чём не думаете.
Тимофей Игоревич понял, что настал его триумф. Стараясь ступать как можно грознее и не становясь на колени, замученный учитель воздвигся перед богатым соперником и прелюбодейкой. Сердце пустилось в пляс.
Взволнованная Софи ахнула, положив руку на высокую грудь (довольный гимназист цокнул языком). И даже обошлась без подмигиваний, только нервически кусала губы. Добровольский приветствовал подчинённого:
— Жив курилка! Мы все думали, он отъехал в Фатер выполнять поручение. Жаль, вам негде присесть. Ноги устали от марш-броска. Верно, милостивый государь?
Увы, свежий толстосум сделал правильный вывод.
— В мои расчёты не входило наличие нежданного конкурента! — без почтения крикнул Сыромятин. — И не один, как явственно видно.
— Вы учитываете молокососа? — басовито развеселился директор, вставший фертом. — Чтоб тебя черти взяли, — прошли слова сквозь сжатые зубы. Видя удивление подростка, Добровольский пояснил: — В твой тихий омут.
И засмеялся тем же басом. Сообщница смотрела на барчука-горемыку, кривя рот.
— Почто кудахчем, Зайцев-Выбегайцев? — спросил директор, увидев упрямство ученика.
— Был бы я таким же высоким, как мадемуазель или вы, она отнеслась бы благосклоннее.
— Получай кукиш с маслом за находчивость. Где тебе быть высоченным, дурачок? — директоров хохот продолжился.
— Жаль, со мной нет папы — великого человека! — возопил юнец, словно забыв собственные слова о нерадивом родителе.
Сердитый Тимофей осмелел в ожидании, когда закончится цирк. Из директорова рукава выглядывал длинный список покупок. Ба! Сколько им достанется вкусноты? Шампанское, ананасы, рябчики с перепелами, трюфели!
— Я понимаю, почему моя любовь предпочла зажиточного. Однако на какие деньги кутят ваше благородие и Софи? Скажите, как на духу, откуда они у вас?
В качестве лаконичного ответа Добровольский простёр руку вдоль Бутырской заставы.
— Видите трамвай?
— Нет.
Едва Тимофей осознал весь ужас краткой фразы, к мужскому смеху добавился девичий. Софья вновь сияла неописуемым очарованием. Добровольский взял её под руку, предательница подмигнула бывшему ухажёру, и с места встречи степенно ушла влюблённая два сапога пара, коей ни капли не был нужен обманутый нищий учитель. Сыромятин положил ладонь в побледневшую руку гимназиста — товарища по несчастью, без лишних слов они двинулись в противоположную сторону.
Важный соперник выполнил поручение от Виктора Фотиева. Отправил письмо — что могло быть проще? По иронии судьбы, ему и то было необязательно. Пресловутый профессор летом посетил Мосхну. Вполне можно было встретиться с ним, если бы только мы знали о визите заблаговременно.
Всего два дня спустя Сыромятин стал уже бывшим учителем. Господин директор навеки закрыл гимназию. С каждого ученика он взял плату, равную весьма большой сумме. Часть гимназистов сама была рада внезапной перемене, по сей причине ожидалось голосование. Зачем оно нужно, когда результат известен заранее? Без платежа в карман новоявленного баскака не та картина.
Была и обратная ситуация. Не обошлось без вездесущих имаматских абреков. Мигранты кидали на Софи вожделеющие взгляды, от которых было бы недалеко до домогательств. Добровольского они в крайнем случае с лёгкостью бы зарезали. Жених скрепя сердце заплатил южанам знатные взятки и отпустил восвояси.
За тот же промежуток медлительного времени пара подготовилась к балу в резиденции генерал-губернатора Зенонова. Возвысились двое хапуг, когда-нибудь их капиталы будут вертеть шар земной. Директор превратился в очень важную особу и откупщика, а его зазноба теперь то ли светская дама, то ли куртизанка. Тимофей скрючился на ступенях рядом с гимназистом-страдальцем (тот сидел с папироской в зубах и с заклеенным ухом), покамест любопытные под окнами передавали известия из яркого нутра.
Потанцевать царице бала не довелось, не нашлось времени. Софи горделиво восседала в плотном кольце очарованных мужчин. До улицы дошли разговоры, что в открытом платье она ещё привлекательнее, чем в закрытом. Каждый из поклонников жаждал коснуться её, но девица требовала плату — по 500 злат. Многие не желали тратить столь крупную сумму, по причине чего баре выходили на свежий воздух и отнимали деньги у прохожих. Постепенно очаровательница скопила 10 000 в виде толстой пачки. Ради большего эффекта она всунула изначальную добычу в декольте и постепенно добавляла всё новые и новые купюры. По известной причине у обожателей добавилась мотивация.
Легко представить недовольство остальных дам. Часть из них словно была готова поколотить сильного покровителя всеобщей разлучницы, некоторые просто отвернулись. Окончательно Тимофея убило известие, как двое молодых людей поцеловали Софью в обе щеки, а та, счастливая, ответила выразительным взглядом. Даже снаружи были слышны сетования Добровольского, что его любимая не в меру развязна. Сказывали, что скрипачка из оркестра долго и удивлённо смотрела на царицу бала, в итоге пожала плечами, хмыкнув.
Гимназист в крайнем смущении признался, что недавно он нарисовал в воображении идеальную красавицу, не ожидая, что встретит похожую в жизни. Бывший учитель хотел было дать юнцу подзатыльник, но ограничился репликой «Взрослеешь…».
Вскоре пожаловала третья жертва директора. К ним обоим подсел Коршунов, от Софьи не пострадавший. Лицо коллеги нервически дёргалось, явно от настойчивой музыки из бальных эмпиреев.
— Очевидцы докладывают, что эта прохвостка в гимназические годы вытягивала много денег из одноклассниц. Они за ней бегали, ни дня прожить без неё не могли. В том смысле, что Фотиева делала чужие домашние задания и позволяла списывать, но отнюдь не бесплатно. Есть подозрения, что беднели от этого посторонние и простолюдины.
Сыромятин кинул на латиниста потухший взор. Учитель истории не понаслышке знал о подмоге учеников друг другу, в том числе примеры медвежьей услуги. Но сейчас речь шла о его единственной и неповторимой.
— А другая знаменитая краса, августейшая музыкантка? Нос задерёт, фыркнет, ногтями стукнет, и капут.[4] Вам она изначально не ровня. Боюсь, что спутницу жизни вы не найдёте. Не на служанке же барышни вам жениться.
Настойчивый Коршунов был тысячу раз прав. Погрустневшее сердце больше не плясало вприсядку. Несостоявшийся жених чувствовал, что его Софи никто иная не заменит, но не желал слышать собственную мысль от постороннего.
— Тимофей Игоревич, не забыли ли вы, как я намекал на сущность скверной девы? Кстати, Небесные давным-давно сочинили песню о юной мексиканке по имени Челита, которой ваша зазноба в подмётки не годится. Впрочем, зачем далеко ходить. Десять лет назад будущая жена Николая Рёриха влюбляла миллионеров, а замуж вышла за бедного скромного художника, светская жизнь разумницу не привлекала. Другой вопрос: знакомы ли вы с «Холодным сердцем» Гауфа? Есть подозрения, что не только глазищи Фотиевой сотворены изо льда, но и сердца её и Добровольского оба каменные. В обмен на деньги, золото, бриллианты и жемчуга.
— Каюсь, не читал.
Коршунов помотал головой с укоризной. Приблизившись к Тимофееву уху, он высказал крамольную мысль:
— Чему удивляться, когда всё прогрессивное объявлено кознями дьявола. Дотянулись до многих авторов. Вы не уразумели мой шифр. Речь о гибели Пушкина. Как ни удивительно, в Небесном мире не Пушкин переехал во Францию, а Дантес к нам, ровно с тем же результатом. Впрочем, речь сейчас о нас с вами. Господин директор не иностранец. Наши люди сами портят жизнь друг другу.
Тимофей стонал, положив руки на лицо.
Позади исходил яркий блеск высшего света и доносился звонкий смех. Что будет с недавними учащимися, куда им податься? А трамвая и ремонта телефонной линии вместе взятых нет и в помине.
Продолжение следует.