Дуй, ветер западный, раскачивая вереск

Журчите, летние ручьи —

Не нужно никаких иных напевов,

Чтоб госпожи моей покоить сны.

Всего за неделю Алкуин Керзон обнаружил, что успел очень соскучиться по бенедиктинскому монастырю в Рокамадуре. Монастырь стоял среди нескольких старинных церквей и святилищ на террасе утеса над деревней Рокамадур и рекой Альзу, а за рекой, доколе хватал глаз, простирались зеленые леса Коссе-дю-Керси. Алкуин Керзон последние двадцать месяцев прожил в монастыре на положении трудника, и сейчас оказалось, что, проведя два лета на юге Франции, он совсем отвык от декабрьской погоды в северной Англии.

За минувшую неделю он добрался на пакетботе из Кале в Дувр, затем по новой Юго-Восточной железной дороге до Лондона, где сел в экипаж, доставивший его в Кейли, а этим утром нанял другой экипаж, чтобы проехать последние три мили до Хоуорта. Жилье, которое он снимал здесь в апреле прошлого года, оказалось занято, и он снял номер в «Черном быке». Поместив туда багаж, он сразу же отправил записку Энн Бронте в приходский дом и направился по обледенелой и заснеженной главной улице к старой церкви.

Большая двустворчатая парадная дверь не была заперта; Керзон открыл ее и медленно пошел по центральному нефу, между рядами погруженных в глубокий полумрак скамеек. Он остановился, не доходя нескольких ярдов до алтарного возвышения.

«У вас нож с собою? — спросила она, когда они в прошлый раз стояли здесь, более двух лет тому назад. — Вы пришли, чтобы наконец убить меня?»

Но кафедра, на которой она стояла в то утро, сейчас пустовала. Керзон опустил взгляд на свои башмаки, облепленные снегом, стоявшие на новенькой каменной плите, на которой не было никаких огамических знаков.

Он нетерпеливо повернулся, чтобы взглянуть на боковую дверь, откуда должна войти Энн… если она сочтет нужным отозваться на эту записку. Письмо ему она отослала еще в октябре, но из-за Февральской революции во Франции и последовавших за нею волнений, в результате которых была создана Вторая Французская республика, почта добиралась до монастыря намного дольше, чем обычно. Керзон получил письмо лишь неделю назад.

«Эмили умирает, — писала Энн. — Она не хочет никого видеть, но, думаю, если бы позволила себе и сочла это выполнимым, то попросила бы пригласить вас».

Покинув Хоуорт в прошлом году, Керзон нанял в Лондоне адвоката, чтобы тот держал его в курсе обстоятельств семьи Бронте, и месяц назад получил известие, что в сентябре умер Брэнуэлл. Адвокат действительно оказался добросовестным.

Боковая дверь, скрипнув, отворилась, и, отвернувшись от алтаря, Керзон увидел женщину в шляпе и большом теплом пальто, которая тщательно закрыла за собой дверь, отрезав мелькнувший было серый зимний свет.

— Мистер Керзон, — сказала Энн Бронте, быстро шагая к нему по проходу. — Боюсь, вы приехали поздно. Ей осталось совсем немного.

— Мисс Энн, — ответил Керзон, поклонившись и направившись ей навстречу, — я выехал сразу же, как только получил ваше письмо, но во Франции сейчас полная неразбериха.

— Да и по всей Европе. — В тусклом свете, просачивающемся сквозь витражи, ее лицо казалось еще молодым, но оно заметно похудело, а от уголков глаз разбежались морщины. — Брэнуэлл…

Он позволил себе взять ее под руку и развернуть к двери.

— Мне сообщили об этом. Сочувствую.

— Это… он ушел во благе. — Она покачала головой, быстро шагая рядом с ним. — В последний день его разум просветлел, он был спокоен и полон раскаяния, молился и каялся в грехах. Он умер на руках отца. — Керзон толкнул дверь, а его спутница остановилась и посмотрела на него снизу вверх. — Вы с Эмили спасли его от вселившегося в него дьявола. — Когда они вышли на заснеженный тротуар перед кладбищем, она добавила: — Я знаю, что вы сделали это, в общем-то, не ради него.

— Пожалуй, что так, — согласился Керзон.

— В конце концов они с Шарлоттой вдвоем сочинили небольшую песенку, и когда он поставил вместо подписи букву «М», она сдалась и написала рядом «Д». — Увидев недоуменный взгляд Керзона, она пояснила: — Простите, это означает: «МД» — «Мы двое».

Керзон понял из этого, что Брэнуэлл и Шарлотта не ладили между собой, что не вызывало у него удивления. Впрочем, эти двое ни в малейшей степени не интересовали его.

— Вот и отлично, — пробормотал он.

Пока они так же торопливо шли вдоль кладбищенской ограды, он вспомнил, как Эмили остановила его здесь, когда он в гневе покинул дом Бронте в день их знакомства; он заявил, что она являет собой совершенно ненужное неудобство, но может спасти свою душу, если сейчас же уедет вместе с ним и больше не вернется в эту «обитель обреченных душ». С нею был ее пес, Страж. «Мы с ним защищаем друг друга», — сказала она.

И на самом деле, думал он, пока приближался к приходскому дому и ветер уносил пар от дыхания его и Энн, Эмили Бронте доставляла огромное неудобство на протяжении последних двух лет и девяти месяцев… и слава Богу за это.

Он вернулся памятью к их самой первой встрече, когда он лежал, раненый, у подножия Понден-кирк. Изначально он собирался в то утро собственной рукой прервать свою жизнь и, скорее всего, так и поступил бы, не найди его Эмили Бронте.

— Меня она тоже спасла, — сказал он, когда они уже вступили на крыльцо парадной двери приходского дома. — И тело, и душу.

Энн открыла дверь и поспешно закрыла ее, как только Керзон вошел вслед за нею в прихожую, где было почти так же холодно, как и на улице.

Энн прошептала:

— Она в гостиной, с Шарлоттой и отцом. — И предупреждающе положила руку ему на рукав. — Подождите. Я думаю, она захочет, чтобы я увела их из комнаты. И вы должны понимать, что она очень слаба и… и сильно изменилась.

Энн прошла за угол, в гостиную, и Керзон услышал, как она что-то тихо говорила. Почти сразу же в прихожей появились отец и Шарлотта.

Патрик хмуро взглянул на Керзона, явно не узнавая его, зато Шарлотта удивленно открыла глаза.

— Вы? — прошептала она. — Неужели Эмили вызвала вас?

— Я вызвала, — ответила ей Энн.

Шарлотта несколько секунд смотрела на Керзона, потом кивнула, прошептала: «Хорошо» — и, взяв отца под руку, вышла вместе с ним в кухню.

Энн сделала несколько шагов им вслед, оглянулась и, увидев, что Керзон стоит на месте, кивнула в сторону двери гостиной и тоже ушла в кухню.

Керзон снял шляпу и перчатки, провел ладонью по коротко остриженным волосам, перекрестился и вошел гостиную. В камине горели дрова, в комнате было заметно теплее, чем в прихожей, но Керзон уловил запах свежего хлеба, не способного преодолеть давнее отсутствие аппетита.

Эмили полулежала на зеленой кожаной кушетке справа от двери, напротив окна; рядом, на полу, лежал Страж. Керзон умудрился сохранить невозмутимое выражение при виде ее бледного, изможденного лица с выпирающими, туго обтянутыми сухой кожей костями черепа; ее рука безвольно свешивалась с подлокотника, почти касаясь головы Стража. Она слабо пошевелилась и повернулась к нему.

Ее глаза широко раскрылись, и в этот момент он смог узнать ту молодую женщину, которая держала его под прицелом пистолета, вытащила его из смертельной ловушки и дважды посещала вместе с ним храм языческой богини.

— Алкуин, — сказала она слабым, но ясным голосом и уверенно добавила: — Энн. — Он кивнул. — Брэнуэлл умер, — продолжила она. — Вы знаете?

— Да.

— Старый долг, — сказала она и вынуждена была остановиться и перевести дух, — выплачивается. Тонкие призраки.

Через несколько секунд Керзон открыл рот, чтобы заговорить, но она слабо махнула пальцами, и он остановился.

— Это все ужасно тяжело для Энн, — сказала она, — Брэнуэлл… — Она осеклась и закашлялась.

Керзон снова ждал ее; он вспотел, снял пальто и положил его вместе со шляпой и перчатками на стул.

— Брэнуэлл, — продолжила она наконец, — умер достойно — он отказался от своего… Нортенгерленда, и в последний день… — она замолчала и несколько раз глотнула воздух, — в свой последний час, в последнем бреду, — она перевела дыхание и улыбнулась, — он поверил, что Мария наконец явилась ему… чтобы привести его душу… к награде.

— Это было милостиво, — признал Керзон и кивнул. — Вы все же смогли спасти его.

— Я всегда была сторожем брату моему.

Керзон сообразил, что Эмили сильно устает, держа голову повернутой к нему, и сделал несколько шагов глубже в комнату.

Она вновь опустила голову на спинку дивана, не сводя с него глаз.

— Вы остались должны мне факт.

Он вскинул руки, сдаваясь.

Она с видимым усилием вдохнула.

— Я не вела вас к Минерве.

— Нет, — согласился Керзон. — Я не имел представления о том, что ваша семья находится в таких тесных отношениях с нею. Она была противницей таких, как я — врагом нестабильности, оборотничества, — задолго до того, как в Англию пришли римляне. Я знал, что она увидит мою суть, но надеялся, что повязка на глазу и сам факт, что я обращаюсь к ней за помощью, послужит…

— Сыграет роль оливковой ветви.

— Да. А оказалось, что это все не так уж и нужно, потому что со мною были вы. — Он взял стул от стола и сел. — На второй раз, в прошлом году, было легче — тогда я выполнил покаяние — вырезал себе глаз.

— Покаяние… — прошептала она. — Как же вы можете сочетать… — Она коротко, мелко вдохнула и продолжила: — Вы же католик, христианин, можно сказать… — Она вновь умолкла, подбирая слова, потом нетерпеливо махнула рукой и процитировала: — «Да не будет у тебя других богов перед лицом Моим».

— Я не поклонялся ей.

И снова на ее изможденном лице появилось подобие улыбки.

— Вы преклоняли колени.

— Чтобы кидать кости! Как бы там ни было, я уже исповедался в этом.

— Я завидую вам, — сказала она, — в двух вещах. — Истончившиеся крылья ее носа затрепетали, втягивая воздух. — Тому, что у вас есть таинство исповеди. Уверенности в том, что ваши… грехи… получат прощение.

Ее смятые морщинами веки закрылись, и, выждав с минуту, Керзон решил, что она уснула, и начал вставать, чтобы выйти в кухню и поговорить с Энн.

Но Эмили открыла глаза, и стало ясно, что она бодрствует.

— И чему же второму у меня вы завидуете? — спросил Керзон.

— Вы прямо в лицо… видели богиню Минерву.

— И это чуть не убило меня.

Она пошевелила пальцами, как бы желая показать, что это неважно.

— Естественно. Как могло быть иначе, если… — Ее взгляд перешел на окно за спиной Керзона. — Вы раскаиваетесь, — прошептала она, — в том, что просили у нее совета?

Керзон смотрел на бледное, иссохшее, со впалыми щеками лицо и думал о загорелой, полной сил молодой женщине, неутомимо прошагавшей много миль по пустошам рядом с ним.

— Не знаю, — сказал он наконец. — А вы?

— Это позволило изгнать дьявола и освободить Брэнуэлла. — Она начала было поднимать руку, но тут же позволила ей упасть и лишь нетерпеливо сморгнула слезы. — Я тоже не знаю! Может быть мы… посвятили себя? Ей? И приговорены к вечной юдоли — службе соломенной фигурке в mundus locus?

— Нет, Эмили. — Он подался вперед и взял в руку ее холодные костлявые пальцы. — Вы предали огню расписку кровью, оставленную в пещере, посвященной сказочным фейри, и принесли в жертву свой второй роман. Вы полностью выполнили задачу, которую она поставила перед вами. Ваша связь с Минервой завершается, по сути, повторением заклятий в обратном их порядке.

— Вы цитируете Мильтона, протестанта! — Она вновь прикрыла глаза и произнесла следующие строки из мильтоновского «Комоса»: — «…Вырвать из каменных оков паралича застывшую в них неподвижно леди»[14].

Керзон не выпустил ее пальцы.

— Недуг исцелен, — продолжала она, — не только здесь, но, думаю, и во многих других местах.

— Совершенно верно. «Косвенные» в Англии, «Schrägen» в Германии, «Ferde» в Венгрии — все утратили силы, влияние и распадаются. По всей Европе революции, старые державы рушатся одна за другой.

Она высвободила ладонь из его руки и вскинула брови.

— Мой… второй роман?

Керзон почувствовал, что краснеет.

— Я… э-э… нанял адвоката, который должен следить за материальным положением вашей семьи. Нет-нет, ему вовсе не вменялось изучение… ваших тайн и псевдонимов.

— Ах?

— Но… сознаюсь: я прочел «Грозовой перевал» и считаю, что эта книга столь же сильна и непреклонна, как и ее автор. В образе Хитклифа я узнал Валлийца. Надеюсь, что этому персонажу вы не добавили еще и моих черт.

— О… разве что немного из внешности и манеры поведения. — Она опять раскашлялась и лишь через минуту отдышалась и вновь смогла говорить. — Вы сначала не очень-то понравились мне.

Она приподняла руку, легко касавшуюся головы Стража.

— Вы все еще путешествуете с… диоскурами?

Он вскинул голову.

— Да. Они бывают точно так же полезны, если случается иметь дело с обычными грабителями.

— Новые?

— Нет. Тот самый нож, который вы вернули мне и которым я дрался с вервольфами тогда в овраге.

— Вы можете дать мне его?

Он растерялся и подумал, что у нее могла начаться горячка и в бреду ей кажется, что рядом с нею опять появились вервольфы, от которых нужно защищаться. Но сказал лишь: «Конечно» — и подошел к другому стулу, на который положил пальто.

Запустив руку в карман, он выпрямился, вернулся к своему стулу и после еще пары секунд колебания положил нож в ножнах на диван рядом с Эмили.

Она не глядя нащупала рукой обтянутую кожей рукоять.

— Я хочу, чтобы меня похоронили с ним, — сказала она. — Чтобы показать, на которой я стороне.

У него перехватило дыхание, но он сказал спокойным, внятным голосом:

— На этот счет не может быть никаких сомнений.

Она закрыла глаза.

— А теперь идите. Я не хочу, чтобы вы видели меня мертвой.

Керзон встал, взял со стула свое пальто, а со стола — шляпу и перчатки.

— До свидания, Эмили. Вы…

Он не смог продолжить, и она с трудом кивнула.

— Я знаю, Алкуин. Вы тоже. Идите.

Страж встал, подошел к Керзону, поднял мощную лапу и прикоснулся жесткими подушечками к ладони Керзона. Тот потрепал пса по голове, и он снова лег рядом с диваном. Керзон кивнул и вышел из комнаты в холодную прихожую.

Энн стояла около двери в кухню, и он подошел к ней.

— Я остановился в «Черном быке», — сказал он, понизив голос. Она кивнула, и он повернулся, посмотрел через длинную прихожую на входную дверь, но не двинулся с места. — «Незнакомка из Уайлдфелл-Холла» и «Джен Эйр», — сказал он через плечо, — более чем достойные книги.

Не оглядываясь, он подошел к двери, открыл ее и вышел на крыльцо. Уже там, на холоде, он надел пальто, шляпу и перчатки, спустился по ступенькам и в последний раз покинул приходский дом семьи Бронте.

Эмили настояла на том, что будет ночевать у себя в комнате, наверху, и поднялась по лестнице, хотя на это ушло почти десять минут. Там Шарлотта помогла ей облачиться в ночную рубашку и подняла ее исхудавшие ноги на кровать. На следующее утро Эмили медленно, осторожно спустилась вниз, постояв на площадке, чтобы отдохнуть. Отец, Энн и Шарлотта, как обычно, завтракали овсянкой; Эмили заставила себя выпить чашку жидкого чая. Она видела, что родные уже оплакивают ее неизбежный уход, и особенно жалела отца и Шарлотту, потому что Энн предстояло вскоре последовать за нею.

«Три смерти как возмещение».

Брэнуэлл уже заплатил свою неустойку.

Шарлотта несколько недель уговаривала Эмили позволить пригласить доктора, чтобы тот осмотрел ее, но Эмили категорически, наотрез отказывалась. Керзон давным-давно объяснил Шарлотте: «Те, что устроены потоньше, могут присасываться к вам и постепенно лишать вас дыхания и жизненных сил». Зачем тратить попусту чужое время и пробуждать ложные надежды заведомо неверным диагнозом?

Но Шарлотта так и не поверила до конца этим словам. Но ведь в конце концов она не оставляла кровавой отметки в волшебной пещере.

Эмили поставила чашку и, опершись одной рукой на холку Стража, поднялась из-за стола. Постояла немного, переводя дыхание, и сказала:

— Пожалуй, я… посижу в гостиной и… займусь шитьем.

С вялым удовольствием она отметила, что отец и сестры уже усвоили, что ей не нужно предлагать помощь. Она преодолела прихожую, повернула за угол к двери гостиной и, сделав два неуверенных шага, без сил шлепнулась на диван. Через несколько минут к ней присоединилась Шарлотта; она села за стол и как будто занялась написанием письма, но то и дело незаметно кидала на сестру встревоженные взгляды.

Эмили вскоре выронила из рук шитье и забылась сном. Ей снилось, что она заблудилась и умирает среди безразличных чужих людей, но когда она через несколько часов проснулась, то узнала, что Шарлотта вышла в снег и ветер и отыскала для нее в сугробе веточку вереска; сейчас она оттаяла, но не утратила пурпурного цвета. Эмили от души поблагодарила сестру и расположилась поудобнее на диване, радуясь тому, что умирает у себя дома, рядом с отцом и сестрами.

— Ну пожалуйста, позволь мне пригласить доктора? — взмолилась Шарлотта.

Эмили улыбнулась.

— Да, — сказала она, так как знала, что время безнадежно ушло, — только подожди еще несколько минут.

Даже от столь короткого разговора у нее закружилась голова, и она не понимала, лежит ли она или сидит, опершись на подлокотник дивана.

Она чуть протянула руку, чтобы погладить голову Стража, и, касаясь его ушей, вдруг почувствовала, как теплый собачий язык лизнул ее руку. Удивившись, она наклонила голову, посмотрела вниз и увидела рядом с диваном двух бульмастифов — во втором псе, стоявшем рядом со Стражем, она узнала призрачного Стража, и он был тоже совершенно материален.

Подняв голову, она увидела в двери молодую женщину — изящную, темноволосую, одетую в легкое, не по сезону, льняное платье. Женщина улыбалась ей. Эмили сразу узнала эту женщину, хотя видела ее, когда она была одиннадцатилетней девочкой.

— Мария! — прошептала Эмили и встала, разом забыв о болезни и слабости. Она быстро подошла к двери и взяла протянутую теплую руку сестры. За спиной Марии входная дверь была открыта, и через нее Эмили увидела зеленые деревья и волнующуюся на ветру траву.

Брэнуэлл? Элизабет? Мать?

Она сделала еще шаг рядом со старшей сестрой, но остановилась и оглянулась. Отец, Энн и Шарлотта не смотрели на нее. Покинутое тело, до последней минуты принадлежавшее ей, расслабленно лежало на диване, и Страж стоял рядом и осторожно трогал лапой бессильно повисшую ладонь.

— Страж, — прошептала она, и ее пес повернул большую голову и посмотрел прямо на нее. — Дома! — приказала она. — Пока что останься дома.

Страж перевел скорбный взгляд с нее на Марию и на дедова пса, потом обратно, хвост нерешительно качнулся, и пес снова повернулся к телу на диване.

Все так же держа за руку Марию, в сопровождении пса, рысящего у ноги, Эмили Бронте радостно вышла в открытую дверь.