Двадцать шесть

Дорога от узких извилистых дорог вокруг Айнсбадена до главного автобана, ведущего в Штутгарт, заняла целых девятнадцать минут. По сравнению с этим моя безумная поездка на такси по дороге туда показалась мне воскресным круизом.

В первую часть поездки я старался не цепляться за основание сиденья, но боялся, что Гилби никогда не избавится от вмятин, оставленных моими пальцами в кожаной обивке. Внезапно я понял, почему Хофманн выбрал заднее сиденье.

Фары на Skyline были намного лучше, чем у моего Suzuki, светлячки в бутылке с молоком, но на такой скорости они реагировали с задержкой, как будто мы постоянно подъезжали к краю темноты прежде, чем ксеноновые лампы успевали ее полностью осветить.

Шон ехал на пределе видимости, которая, по моим подсчётам, находилась за гранью разумного. Свет фар прорезал пейзаж рваными полосами, а указатели, камни, деревья и перекрёстки мчались на нас с пугающей нечёткостью, сливаясь в подсознательный образ, ещё не успев затвердеть. Прерывистые белые линии посередине дороги превратились в одну сплошную полосу.

Что касается поворотов, то, как мне казалось, Фиггис проходил их более чем достаточно быстро во время своих демонстрационных заездов на школьных Audi. Но это было днём. Полуночная пелена придавала путешествию, к которому я не был готов, дополнительный иллюзорный оттенок, и я украдкой затянул поясной ремень как можно туже, насколько это было возможно.

Мне это было необходимо. Когда мы время от времени попадали в сонные пробки, Шону приходилось так сильно тормозить, что я в итоге повис на ремне безопасности. В Германии даже старушки, кажется, водят как черти. Для сравнения, когда они нас останавливали, я чувствовал, что мог бы выйти и идти быстрее.

Поначалу страх не позволял мне объявить дистанции, как того требовал Шон. Я быстро понял, что если я этого не сделаю, он всё равно выедет, первым подставив мою сторону машины под линию огня. Постепенно, осознавая, насколько быстр Nissan, насколько он ускоряется, словно катапульта, я ослабил свою мёртвую хватку и начал более активно участвовать в гонке.

И почти — хотя и не совсем — наслаждаться поездкой.

Навигационная система Alpine не только показывала на экране мелкомасштабную карту местности, но и выдавала устные инструкции на

Женские голоса были такими спокойными, что казались почти умиротворёнными. Единственная проблема заключалась в том, что тот, кто её проектировал, явно не ожидал, что конечный пользователь будет водить как сумасшедший. Пару раз она подсказывала нам повороты, которые, казалось, появлялись слишком быстро, чтобы мы могли их пройти. В таких случаях система мгновенно меняла маршрут, даже не вздохнув, чтобы упрекнуть водителя. Шон был очень впечатлён её некритичным подходом, и я мысленно окрестил её Мадлен II .

Хотя я доверял его способностям, всё же было легче, когда мы выехали на трассу A81 к западу от Штутгарта, и я больше не нес ответственности за нашу безопасность. Шон сжал пальцы на руле, когда мы выехали на двухполосную дорогу, а затем он нажал на газ по полной. До этого момента я и не думал, насколько он сдерживался.

Следующие полдюжины километров я с изумлением наблюдал, как стрелка спидометра поднималась всё выше. Раньше она никогда не опускалась ниже шестидесяти, а теперь взмыла выше ста, затем до ста пятидесяти. Это было в километрах в час? Отдел мозга, отвечающий за чувствительность к опасности, отключился, напрочь отказываясь воспринимать цифры.

«Шон», — осторожно спросил я, когда грузовик на соседней полосе пронесло назад мимо нас, словно он падал. «С какой скоростью мы едем — в реальных деньгах?»

Его глаза слегка опустились. «В милях в час?» — спросил он. «Примерно сто семьдесят».

Его лицо было бледным в свете приборной доски, челюсти сжаты от полной сосредоточенности, глаза прищурены. Но я чувствовал, что где-то в глубине души он улыбается. Должно быть, это была мечта каждого школьника, помешанного на машинах, и Шон жил ради опасности. Это была его жизнь, его работа.

Если я позволю, это может стать и моим.

ЖК-дисплей в верхней части центральной консоли выдавал важные показатели температуры двигателя, пока автомобиль неумолимо мчался в ночь.

Было так жарко, что можно было жарить стейки практически на любой части двигателя, какую только можно себе представить.

В Хайльбронне голос альпиниста вежливо указал нам повернуть на восток, на трассу А6, на Нюрнберг. Долгое время мы молчали, стараясь не отвлекать его.

Шон вошел в ритм, под которым «Скайлайн» мчался со скоростью около ста пятидесяти миль в час. Через некоторое время скорость стала почти гипнотической. В Нюрнберге мы свернули на трассу A9 в сторону Байройта и Лейпцига.

Мы поглощали мили, разрывая их на части и разбрасывая осколки позади себя, но Берлин все еще казался невыносимо далеким.

«При таком раскладе», — сказал Хофманн с заднего сиденья, и его голос выдавал удивление, — «есть шанс, что мы успеем вовремя».

Я повернулся ровно настолько, чтобы увидеть лицо Хофманна. «Кстати», — сказал я достаточно громко, чтобы перекричать рёв двигателя, ветер и шум шин. — «О чём вы с Эльзой спорили в тот первый день на террасе?»

Хофманн слегка наклонился вперёд, чтобы расслышать эти слова, и нахмурился, вспоминая. «Ах да», — сказал он. «Она подумала, что узнала меня, без сомнения, благодаря своей работе в полиции. Я подумал, что меня разоблачили. Мне пришлось сказать ей, что она ошибается, даже более решительно, чем мне бы хотелось».

Я переступил с ноги на ногу, задев сапогами оружие, сваленное в кучу у подножия. Это движение оживило мои воспоминания. «И это ты, не так ли, активировал эту проклятую сигнализацию в арсенале?»

«Да», — признался он. «Это была не моя идея сделать это с тобой, Чарли, но майор Кёниг была в ванной комнате твоей каюты и передавала приказы по рации. Она подумала, что ты тоже пытаешься найти Ивана, и хотела тебя остановить».

Я вспомнил особое раздражение Яна в ту ночь, когда я напал на Ребанкса.

Теперь я понял, что в отличие от Эльзы ее не столько интересовало, чем я занимался, сколько то, как мне удавалось выходить сухим из воды.

«В тот момент я ничего не знал об Иване, — сказал я. — Я просто пытался выяснить, что случилось с Кирком».

«Ах да, Кирк Солтер», — прогремел Хофманн, — «мы, конечно, всё о нём знали».

«И вы ничего не сделали?» — спросил я недоверчиво.

«Что мы могли сделать?» — спросил он, пожимая плечами. «К тому времени, как мы узнали, что задумал майор Гилби, мальчика уже похитили, а Солтер был уже мёртв. Мы бы не одобрили такую операцию, если бы нам сообщили о ней заранее, но потом, ну, было бы глупо игнорировать такую возможность». Он тяжело вздохнул, его раскаяние, по-видимому, было искренним. «Это могло бы помочь предотвратить новые смерти. Их и так уже было так много».

Впереди нас машина выехала на обгон колонны грузовиков. Водитель, должно быть, гнал больше сотни, но для нас он был не лучше движущегося препятствия. Шон тихо выругался, и я едва успел резко развернуться на сиденье, когда он резко затормозил и упал.

Две передачи. Как только препятствие исчезло, он снова резко нажал на газ, разгоняя громилу-автомобиль до крейсерской скорости на шестой передаче.

Только тогда я снова обратился к Хофманну. «Если ты хотел предотвратить дальнейшее кровопролитие, почему Ян забрал Ивана именно сейчас?» — спросил я.

«когда на кону все наши жизни?»

«Мы знали, что герр Майер задавал вопросы о Венко»,

Он сказал, кивнув Шону: «И, конечно же, мы знали его репутацию в ситуациях с заложниками. Когда он появился в школе, майор Кёниг предположила, что обмен неизбежен, и, должно быть, решила действовать».

«Не посоветовавшись с тобой», — вставил Шон, голос его дрогнул то ли от гнева, то ли просто от того, что большая часть его мозга была занята тем, чтобы удержать нас лежащими резинкой вниз на черной штуке.

«Я знаю, вам трудно поверить в мою честность, — сказал Хофманн, — но у меня была своя теория относительно этих похищений.

Один майор Кёниг не хотел принимать гостей.

«И что это было?»

Хофманн замолчал, словно не желая высказывать свои идеи на случай, если мы тоже их сразу отвергнем. Он чуть сильнее наклонился вперёд, так что его голова оказалась почти между сиденьями, и ему было легче говорить с нами обоими. Я надеялся, что он понял, что находится в идеальной позиции для старта переднего экрана, если мы разобьёмся.

«Эти похищения не в стиле Грегора Венко. Они слишком жестокие, слишком непредсказуемые. Он гангстер старой закалки, который всё ещё верит в честь среди воров», — сказал он, и мне всё ещё было трудно расслышать его столь быструю и плавную речь. «Оставить детей гибнуть без причины, нарушить своё слово — это просто не в его стиле».

«Ты говоришь так, как будто он тебе нравится», — натянуто сказал Шон.

«Грегор — безжалостный преступник. Не беспокойтесь, что я к вам слишком снисходителен, герр Майер», — мрачно сказал он. «За две недели до Рождества я был на похоронах человека из его организации, который согласился передать нам информацию. Грегор отправил язык и уши этого человека его вдове, завернув их в подарочную коробку от Тиффани. Мы так и не нашли остальные части его тела». Он покачал головой и закончил с глубокой печалью, которая, как показалось всем, была искренней: «Пара ушей и язык не слишком помогут заполнить гроб».

«И ты все еще считаешь, что эти похищения не в его стиле?» — спросил я с ноткой сарказма.

«Нет», — серьезно сказал Хофманн, а затем добавил: «Но они принадлежат Ивану».

«Иван?» Мы с Шоном произнесли это имя одновременно. Он одарил меня быстрой улыбкой. В унисон, как говорится, вместе.

«Да», — продолжил Хофманн, не заметив нашего короткого молчаливого обмена репликами.

«Он с детства проявлял все классические психопатические наклонности. Сначала он мучил животных, потом перешёл к другим детям. Его мать сидит в санатории под Одессой и пьёт так, будто завтра не наступит никогда. Кто или что, по-вашему, толкнуло её на это?»

Я слушал речь Хофмана и всё же помнил гордость Грегора, когда он произносил имя сына. Родители могут быть слепы к недостаткам своих отпрысков. Или, по крайней мере, должны были быть слепы. Иногда я задумывался, не рассматривают ли мои недостатки под увеличительным стеклом.

«А что делает Грегор с отвратительной стороной своего сына?»

«Он, конечно, в курсе. Он водил его ко всем сомнительным психоаналитикам в Европе, но они ничего не могут сделать», — пожал плечами Хофманн. «Поэтому всё, что Грегору остаётся, — это окружить его телохранителями и стараться не допустить неприятностей».

«То есть ты считаешь, что Иван занимался похищениями по собственной инициативе, и Грегор действительно не знал о них?»

«Да, я так считаю», — подтвердил Хофманн. «Именно поэтому Ивану пришлось покупать оружие у такого мелкого торговца, как Ребэнкс, — потому что меньше всего ему хотелось, чтобы об этом узнал его отец».

«Так вот почему опекуны Ивана так отчаянно хотели вернуть его», — осознала я вслух. «Не ради папы , а до того, как он узнал, что происходит, и обрушился на них, как тонна раскалённых кирпичей».

«Думаю, Грегор обнаружил пропажу сына незадолго до визита к майору Гилби. Именно поэтому он готов пойти на сделку.

– чтобы исправить то, что натворил Иван. Он убирает за ним с тех пор, как мальчику исполнилось семь лет.

«Иван — слабость Грегора, — сказал Шон. — Он его погубит».

«Согласен, и я уже говорил майору Кёнигу, что нам следует сосредоточить усилия в этом направлении», — сказал Хофманн. Он откинулся на спинку сиденья, так что его голос звучал бестелесно в полумраке. «Просто…

Жаль, что она выбрала именно этот момент, чтобы послушать меня».

***

Мы мчались на север через Германию, останавливаясь лишь ненадолго, чтобы утолить ненасытную жажду «Скайлайна» высокооктанового бензина. Объём его обычно внушительного семидесятилитрового топливного бака уменьшился из-за значительного снижения расхода топлива на таких скоростях. Нам приходилось останавливаться примерно каждые сто тридцать миль.

Появились и исчезли знаки обратного отсчета километров до Байройта, а затем мы направились в Лейпциг, и во мне начала зарождаться слабая надежда, что мы все-таки доберемся туда.

Я задал Хофманну ещё один вопрос через плечо, но ответа не получил. Поерзав на сиденье, я обнаружил, что здоровяк откинул голову назад, прислонив её к боковому стеклу, с отвисшей челюстью.

Невероятно, но он уснул.

«Приятно видеть, что кто-то расслабился», — тихо сказал я Шону. Я мотнул головой. «Искра Хофмана погасла».

«Видно, что он был солдатом», — сказал он. Он улыбнулся. «Тебе тоже, пожалуй, стоит немного вздремнуть. Никогда не знаешь, когда ещё представится такая возможность».

«Со мной все в порядке, — сказал я, — и я бы предпочел не спать».

Произнеся эти слова, я вдруг осознал, насколько я должен был быть напуган. Я быстро проверил свой разум, на всякий случай, вдруг где-то в глубинах моего сознания таится яркий пример классического отрицания ситуации, но ничего не нашёл. Да, я был взвинчен. Живот сжался, словно я сделал несколько скручиваний, как Тодд, но паники не было.

Я уже сталкивался с Шоном, смотрел смерти в лицо и был напуган. Но не за себя, понял я.

Для него.

«Прости, Чарли», — вдруг сказал Шон, и я на мгновение нахмурился, пытаясь понять, какая причина заставила его извиняться передо мной. Мне потребовалось время, чтобы понять, что её нет.

Итак, мы вернулись к той стычке у особняка. Казалось, это было так давно, что я едва мог вспомнить, о чём тогда шла речь. Возможно, это было моё отрицание.

Пока «Скайлайн» двигался, Шон не отрывал взгляда от дороги, почти не отрывая взгляда от исчезающей точки перед ним. «Не знаю, что сказать.

или сделать, чтобы что-то изменить, — продолжал он тихим и напряжённым голосом. — Господи, как бы я хотел!