Утром Лариса, еще не проснувшись окончательно, вышла на кухню и увидела сестру, делающую бутерброды.

— Присаживайся, — предложила ей Светлана, — яичница готова, сосиски сварены. Макарошки, извини, приготовить не успела.

— Я не ем утром, — ответила Лариса и зевнула.

— А что ты делаешь? — удивилась сестра.

— Принимаю душ, потом причесываюсь, накладываю макияж, еду на работу.

— Теперь тебе ехать никуда не надо: тут пехом пятнадцать минут всего. Мы не закрываемся, работаем сегодня как обычно: повара уже вышли на смену. Они мне отзвонились, сказали, что проем в стене закрыт полиэтиленом и все вроде чисто. Но мне все равно надо туда мчаться и все самой проверять.

Лариса пошла в душ, вернее, влезла в ванну, поморщилась при виде убогой кафельной плитки и повернула вентиль смесителя, который отозвался на это простуженным хрипом. Воды не было. Тогда Лариса повернула второй вентиль — для горячей воды. Смеситель захрипел еще громче, как будто его кто-то душил. И только потом из крана полетели ржавые брызги. Смеситель наконец прокашлялся, прочихался и неожиданно для себя самого дал воду. Но стоять под ним все равно было невозможно, потому что вода была едва теплой, потом в одно мгновение становилась ледяной, и вдруг совсем уж неожиданно из крана начинал бить кипяток. Помучившись недолгое время, Лариса, чертыхаясь, вылезла из ванны, растерла тело полотенцем, потом пошла приводить себя в порядок. Перед выходом из дома долго рассматривала свое отражение в зеркале шкафа и осталась довольна: чуть растрепана прическа, как будто ее потеребило ветром — выглядело это романтично и очень художественно. Да и платье на ней тоже должно было приковывать мужские взгляды: шифоновая и почти невесомая парижская красота. Поверх платья был еще короткий белый пиджачок в широкую вертикальную красную полосу и с подвернутыми рукавами — не для того, чтобы продемонстрировать красную подкладку пиджака, а чтобы было видно часики «Булова» на запястье такой нездешней женщины. Но если кто-то вдруг опустит взгляд, то, безусловно, просто обязан обратить внимание на красные туфельки «Фабиани» на шпильках. А в руках у шикарной дамы сумочка от того же «Фабиани» из такой же красной кожи, что и туфли. Одним словом, прелесть, как хороша. И на сорок пять она, конечно, никак не выглядит. Да и на тридцать шесть тоже.

Она вышла на улицу, на которой почти не было народа. То есть вообще не было того, кто мог бы замереть на вечные времена. Посмотрела на прямоугольный циферблатик своих часиков — всего-навсего половина десятого: ну где весь народ, где толпы восхищенных нездешней красотой мужчин?

Навстречу летела женщина.

— Простите, — обратилась к ней Лариса, — вы не подскажете, где здесь…

— Я не местная, — отмахнулась баба.

— А по виду не скажешь, — оценила ее ответ Лариса Ивановна.

Из подворотни вышел какой-то мужчина, хотя он больше походил на мужика. Обращаться к такому не хотелось, но он сам подошел и поинтересовался:

— Мадемуазель, вы что-то ищете?

— О-о! — поразилась такой учтивости столичная гостья. — Я польщена. А ищу я Муромскую дорожку. То есть улицу с таким названием.

— Да это совсем рядом! — неизвестно чему обрадовался мужчина. — Пешком минут пять-семь… — Он посмотрел на каблучки-шпильки итальянских туфелек и уточнил: — Вам туда минут двадцать или двадцать пять ковылять.

Ковылять Ларисе не хотелось, и она решила поймать такси. Встала у обочины и подняла руку. На ее удивление первая же машина — фургончик с надписью на боку «Почта России» — остановилась.

— Куда надо? — спросил водитель не очень вежливо.

К такому садиться в машину не особо хотелось, но других водителей здесь может и не быть. Лариса открыла дверь, посмотрела на не слишком чистое сиденье…

— Ну, ну! — поторопил ее водитель почтового фургончика. — Побыстрее, а то люди меня ждут… То есть не меня, а свои посылки и бандероли.

Лариса все же осторожно опустилась на сиденье.

И сказала тихо:

— Лукашкин переулок, пожалуйста.

И водитель ее повез.

— У вас много работы? — спросила она почтаря, чтобы быть учтивой.

— До… этой самой, — ответил мужчина.

— А платят хоть хорошо?

Вопрос, вероятно, сбил с толку водителя, потому что он вдруг затормозил.

Остановил машину и сказал:

— Сто рублей.

— Вам платят сто рублей? — искренне поразилась Лариса. — Всего сто рублей? Что это за зарплата такая?

— Это с вас сто рублей, потому что вот он, Лукашкин переулок, — усмехнулся шофер, поражаясь ее женской наивности, и показал рукой: — Вот сторона четная, а вот нечетная. Доставайте скорее сто рублей, и всего хорошего.

В сумочке были только тысячные. Но водитель отсчитал сдачу пятидесятирублевками. Получилось так много, что красивая итальянская сумочка сжалась в ужасе от такого количества мелких купюр.

— Вам какой номер дома нужен? — поинтересовался почтарь.

— Одиннадцатый.

— Так вот он, с правой стороны второй от угла. Вы, случайно, не к Сашке?

— Нет. А кто он такой? И почему вы так думаете, что я именно к нему.

— Сашка — наш баянист из Дома культуры. А вообще он еще тот Казанова — ни одну юбку не пропустит.

То, что ее могли принять за какую-то юбку, на которую может позариться баянист Сашка, немного оскорбило. Даже не немного, а очень. Лариса поднималась по лестнице пешком на четвертый этаж, так как в пятиэтажках лифта не предполагалось. На лестнице пахло борщом и гуталином.

Перед дверью, обитой дерматином, Лариса остановилась, выдохнула, посмотрела на номер квартиры — «14», выдохнула еще раз и нажала кнопку звонка. Все было заранее продумано до мелочей. Он, конечно, удивится, увидев ее, но она знает, что сказать и как войти, даже если он не будет пускать. Даже если он там будет не один, а с какой-нибудь бабой, она все равно войдет. Если будет баба, то еще лучше: женщина женщину всегда поймет. Хотя баба женщину вряд ли. Все это пронеслось в голове. Щелкнула задвижка.

Дверь отворилась, и она увидела перед собой лысоватого мужчину лет пятидесяти. На мужчине была белая майка и красные трусы с белой полосой — совсем как ее пиджачок, только наоборот — пиджак был белый с красной полосой.

Мужчина опустил взгляд на свой живот и объяснил:

— Это не трусы, а шорты, — после чего спросил: — А вы к кому, собственно?

— Мне нужен Полушкин Артем Альбертович.

Мужчина обернулся и посмотрел в глубину квартиры, словно собираясь кого-то позвать, но снова повернулся к нежданной гостье:

— Так нет никого больше: я один здесь. Я вообще даже не представляю, кто вам нужен. Я здесь один обитаю с тех пор, как жена сбежала.

— А Полушкин здесь жил когда-нибудь?

Обладатель трусов в полоску пожал плечами и посмотрел на ее руку.

— Какие у вас часики интересные.

— Да-а, — как можно равнодушнее ответила Лариса и махнула ладошкой, — швейцарские, «Булова», модель называется «Френк Синатра».

— Золотые?

— Как бы да, — ответила Лариса и дернула плечиком.

Мужчина широко улыбнулся и распахнул дверь.

— Ну тогда заходите.

Лариса попятилась, а потом даже отпрыгнула.

— Вы что себе позволяете! Вы даже не знаете, кто я!

— Сейчас и познакомимся, — улыбнулся мужчина еще шире.

— Вы в курсе, кто у меня муж?

— Кто? — заинтересованно посмотрел на Ларису лысый мужик.

— Очень большой человек: таких, как вы, он…

— Погодите, — не дал ей договорить мужчина. — Так, может, вам Сашка нужен? Как же я сразу не допер?

— Не нужны мне ваши Сашки! — почти взвизгнула Лариса. — Я вообще не люблю баянистов, мне вообще-то нравится саксофон. То есть саксофонисты.

Она поспешила вниз, цокая каблучками по ступенькам, хотела уже с разбегу толкнуть от себя дверь, ведущую на улицу, но та распахнулась сама, да так неожиданно, что Лариса едва не вылетела в проем. Упала бы, но ее подхватил одной рукой мужчина и удержал. Во второй руке у него был футляр с баяном.

— Какая вы резкая! — восхитился обладатель баяна.

Лариса растерялась, конечно, что так неожиданно оказалась в чужих объятиях, но тут же пришла в себя. Освободилась от чужой руки, поправила прическу и поняла, кто перед ней.

— Александр? — на всякий случай поинтересовалась она и, увидев, как мужчина кивнул, продолжила: — Вы не знаете человека, который некоторое время назад жил в этом подъезде на четвертом этаже в квартире номер четырнадцать?

— Да тут много кто. Хотя вы, случайно, не Артема Полушкина ищете? Так он года два как съехал. Квартиру продал и махнул за счастьем…

Лариса достала телефон и открыла галерею, нашла фотографию Дениса и показала ее баянисту.

— Этот?

Тот не стал даже вглядываться.

— Нет, конечно. Этот красавчик, как с картинки из модного журнала. А наш Артем был пришибленный какой-то. На него все время беды сваливались. То жену найдет себе, которая еще не развелась с другим. Да еще сказала, что не хочет быть Полушкиной, потому что ее могут принять за Полкружкину. А еще он на своем «москвичке» стареньком в ментовский «уазик» въехал, а еще паспорт потерял, а на его паспорт кто-то кредитов набрал на пять миллионов… Вот он и махнул отсюда подальше.

— А куда? — спросила Лариса непонятно зачем.

— Кто его знает, — пожал плечами баянист, — ведь самое лучшее место на земле — это там, где родной дом, а в нем любимая женщина, самая милая и красивая на свете.

Лариса даже смутилась, как будто эти слова предназначались для нее, но тут же взяла себя в руки и показала на футляр:

— Так вы баянист?

— Числюсь баянистом, потому что ставки саксофониста в Доме культуры нет вовсе. А вообще я закончил музыкальное джазовое училище в Петербурге по классу саксофона. Исполнял и Гершвина, и Эллингтона… Даже Эктора Берлиоза исполнял. Лет десять назад репетировал концерт для сопрано-саксофона с камерным оркестром, сочиненный Авнером Дорманом. Но не срослось по жизненным обстоятельствам, хотя те, кто слышал мое исполнение, говорили, что очень достойно…

— Так вы местный, а учились в Петербурге.

— Да я уже считал себя питерским: там были и квартира, и жена-петербурженка, но пришлось вернуться… Долго рассказывать… Как-нибудь в другой раз… расскажу, если мы встретимся, конечно.

— Разве Берлиоз писал для саксофона? — удивилась Лариса. — Ведь он когда жил, а саксофон — современный инструмент.

— И тем не менее этому инструменту уже двести лет. Именно Берлиоз написал для него первое произведение. Оно называется хорал… Там, правда, не только для саксофона.

Сверху спустилась противная бабка. Она изучающе заглянула в лицо Ларисы, посмотрела на баяниста и шепнула ему:

— Сашок, ты с нею поосторожнее: похоже, она из торговли.

— И что она со мной может сделать? — удивился Александр.

— В кулек тебя свернет — вот что! — разозлилась от его наивности соседка. — Подальше от таких держаться надо!

Она отошла, а Лариса посмотрела на нового знакомого и сказала:

— Если хотите меня найти, то я в ресторанчике работаю. А тот располагается возле Соборной площади.

— То есть вы работаете у Черновой, — кивнул баянист, — у Светланы Петровны — ресторанчик «Не горюй!». Чернова там собирается клуб открыть и меня позвала устраивать в нем вечера джазовой музыки. И кем же вы там трудитесь? Не за стойкой, случайно? Хотя там другие симпатичные девушки стоят.

— Нет, не за стойкой. Я — совладелица заведения, а Светлана Петровна — моя сестра. Двоюродная, правда, но других у меня нет.

Александр посмотрел на нее и начал прощаться. Лариса вдруг подумала, что зря она назвалась совладелицей ресторана, вероятно, баянист почувствовал социальное неравенство и это расстроило его. Она вышла на дорогу и задумалась. Вспомнила, что приехала в Глинск главным образом затем, чтобы отыскать пропавшего Дениса и потребовать вернуть одолженные у нее деньги. То есть не одолженные, а украденные, потому что он не собирался их отдавать. Но Дениса, судя по всему, в Глинске нет и в ближайшее время он здесь не появится, если вообще имеет какое-то отношение к этому замечательному городку. И люди здесь неплохие, как выяснилось. Жить здесь можно. То есть какое-то время можно пожить. Тут Лариса Ивановна вспомнила про маньяка, нападавшего на девушек, и поежилась.

И тут же рядом затормозил почтовый фургончик. Уже знакомый водитель высунулся и крикнул:

— Ну что, обратно отвезти?

Лариса забралась на сиденье и сказала, что ей надо к ресторанчику на Соборную площадь.

— Александра не было дома? — удивился водитель.

— Был, — улыбнулась в ответ столичная дама, — только не он был мне нужен. Кстати, давно этот баянист живет в вашем городе?

— Да лет семь уже или восемь. Может, больше. Я и сам-то здесь не так давно — десять лет.

— А он появился до нападения на девушек или после?

— Наверное, до, — ответил водитель, — а вы что, думаете, что это он? Этого не может быть по многим причинам. Во-первых, маньяка уже поймали и осудили. А во-вторых, вы наверняка знаете Александра: он ведь такой с бабами… простите, с дамами — сама любезность. Мерсисильвупле, одним словом…

— Это два слова, — напомнила Лариса Ивановна, — «мерси» и «сильвупле».

— Ну пусть два, — кивнул водитель, — но все равно без мыла в эту самую, то есть в душу, влезет. Зачем ему по ночам нападать на кого-то?

— А еще причины есть? Вы утверждали, что есть множество причин, по которым ваш баянист не может быть маньяком, а назвали всего две. Вспомните еще хотя бы одну.

— Пожалуйста! Сашка — шибко талантливый. Это мы его баянистом называем. А ведь он музыкант с большой буквы: так на рояле наяривает, что мама не горюй. И еще на саксофоне. На гитаре может полет шмеля изобразить. Большой талант! Одним словом, можно сказать, гений. А гений и злодейство — две вещи несовместные. Так у нас в народе говорят. Понятно вам?

— Понятно, — вздохнула Лариса.

Машина остановилась возле входа в ресторан.

— Я вам должна сто рублей? — спросила столичная дама. — Или больше?

— Сегодня вы мне больше ничего не должны, будем считать, что я ваш спонсор нынче. Я поначалу подумал, что это за фифа такая. А сейчас вижу, что вы дамочка очень даже ничего. И не будь я женат, то возил бы вас целый день бесплатно.

— Очень рада это слышать. Надеюсь воспользоваться вашим предложением.