Майор полиции Колобов зашел в здание городского управления внутренних дел, отмахнулся от вышедшего ему навстречу дежурного.

— Не до тебя сейчас!

Но тот продолжал перекрывать путь.

— Там вас Сидоров дожидается.

— Какой Сидоров?

— Был у нас такой участковый… Хотя вы, наверное, не помните… давно это было. И я не помню. Почти час назад пришел, вас требует, от него за версту водкой прет. Мы гоним его — он ни в какую не уходит, говорит, что будет вас дожидаться.

— Где он сейчас?

— Напротив входа, возле старой липы. На нас смотрит.

— Его Иваном Ивановичем зовут? Не помнишь?

Дежурный пожал плечами:

— Откуда ж мне знать? Он ведь когда тут участковым был — целый век прошел! Могу поднять списки личного состава…

— Не напрягайся, я и сам помню: отец с ним начинал и очень тепло вспоминает старика.

Василий вышел из здания, спустился по ступеням, увидел расположившегося на траве под густой кроной крупного пожилого мужчину, который, заметив идущего к нему Колобова, начал подниматься, держась за ствол старой липы.

Майор подошел и протянул ему руку. Старик пожал ее и сказал, постучав ладонью по стволу дерева.

— Вот ведь какая вымахала! А когда я впервые пришел сюда устраиваться — двадцать два года мне было, — эта липа совсем махонькая была, метра три, может быть. Отправили меня на обучение, стал я опером. А потом уж перевели меня в участковые. Ваш отец на моем участке на практике был, и я его обучал. Теперь он генерал, забыл, наверное, кто я такой…

— Он помнит, — вздохнул Вася Колобок и спросил: — Что же вы, Иван Иванович, на старости лет удумали?

Старик вздохнул.

— Значит, догадались. Ну вот я и пришел лично вам сдаваться из уважения к вашему папе — он ведь хорошим пареньком был когда-то. Собаку-бродяжку при нас машина сбила. Собака умирала, а он сидел рядом, гладил ее и плакал. Обычная дворняжка, а он ее жалел. И она плакала, зная, что умирает, руки ему лизала, бедняга. Он потом ее похоронил и даже цветов нарвал и на холмик положил.

Бывший участковый вздохнул и отвернулся.

— Что мне теперь с вами делать, Иван Иванович? — тихо спросил Колобов.

— Догадались все-таки, кто это сделал, — повторил он и вздохнул глубоко.

— А чего тут гадать? Поступило сообщение, что обнаружен труп со следами насильственных действий. А теперь вы меня дожидаетесь, приняв для храбрости.

— Так я и не отпираюсь. Что надо по инструкции, то и делайте со мной. Я ж не к вам, а в свой некогда родной дом с повинной пришел. И готов рассказать, как все оно было. Мне вчера дружок мой — тоже бывший участковый — майор Баранов позвонил и сообщил, что взяли того серийного убийцу. Как мы с ним и предполагали — он из нашей мэрии… Но кто он мы тогда не знали, конечно. Про Пащенко меньше всего думали, если честно, потому что представить даже не могли, что он на свою падчерицу нападет. И вот, как Баранов мне позвонил, я сразу сюда и рванул. Тут мы во тьме ночной под липой старой и прятались оба. Потом подъехал ваш папа — мой бывший практикант… Как и положено генералу — на служебном «БМВ» подкатил. Вышел — важный такой, потому что он давно уже не Петька, а Петр Васильевич… Через какое-то время Женька Баранов сбегал к дежурному разузнать, как там и что… Смотрю: несется обратно, глаза навыкате, задыхается. «Отпускают, — говорит, — душегуба». Затем выходит и сам душегуб с адвокатом продажным Вальдсоном, залезли они в адвокатский «мерседес» и поехали. Я за ними на своей ржавой таратайке. Они поехали по Еленовской, а там, не доезжая горкомовского дома, в котором этот гад обитает… то есть обитал… дорогу перекопали, трубу заменяют. Они встали, а я дворами прямо ко входу в подъезд, где этот негодяй жил. И стал ждать. Минут через пять-десять смотрю — идет. Прошел мимо, голову повернул, мол, чья такая убогая лайба в нашем приличном дворе. И пошел, мне спину подставив. Я выскочил и влепил ему кулаком сбоку со всего размаха в ухо. Он и полетел в отключке. Я вынул из его брюк ремень, скрутил ему руки за спиной. А когда он очнулся и замычал, забил в его рот его же носовой платок… — Сидоров замолчал, посмотрел на здание РУВД, снова похлопал ладонью по стволу липы, выдохнул и продолжил: — Я не знал, что буду делать с ним, но повез его туда, где он напал на мою внучку-красавицу, единственную и любимую… Хотел просто поговорить, а потом сдать вам. А потом понял: сколько раз я его сдам, столько раз вы его и отпустите. Положил его на травку, стал с ним беседовать, а он не боялся, смеялся даже: что ты со мной сделаешь, старик! Не вытерпел я, понял, что если не я, то никто с ним ничего не сделает. Снегирева Лешу посадили, потом еще какого-нибудь парня хорошего упекут, а эта мразь будет жизни радоваться. В общем, взял я его и на том самом ремне и подвесил… Одного тогда у нас уже так же наказали.

— Тоже вы с Барановым? Или вы один тогда?

— Того не я. Того по приказу Николая Захаровича Локтева. Только это он для всех Николай Захарович, а я его с детства нашего знаю, потому что мы с ним борьбой вместе занимались, потом по танцам вместе бегали… Это он для всех остальных Николай Захарович, а для меня он навсегда друг мой Колька, упокой бог его душу. Он и приказал того повесить, я так думаю. А может, он и не приказывал; скорее всего, Кондрашов убийцу по собственной инициативе — ведь казнили того гада в том самом месте, где убили Глашу Щукину. А Глашенька была Кондрашову родной племянницей — дочкой его сестры… Да мы все здесь, в Глинске, родственники — чужих у нас тут нет. А этого, которого я повесил, не я, так кто-нибудь другой бы кончил. Так что бери меня, Вася, сажай — все признаю, могу и того, которого Кондрашов наказал, тоже на себя взять. Мне-то все равно где умирать: дома на диване или на тюремной шконке — никакой разницы. Потому что у меня нет больше радости от света белого, с тех пор как Иришки не стало — нашей Прекрасной «креолки». А потом и жена моя к ней ушла. А в них был весь смысл моей жизни. Нет моих девочек любимых, и смысла нет на земле задерживаться…

— Не спрашивал у Пащенко, как он уговорил Валю Соболеву сесть к нему в машину?

— Спросил. Только это и спросил, потому что другое меня не интересовало. Я пообещал, что если скажет правду, то я его отпущу: даже честное ментовское слово дал. И он поверил, дурак. Сообщил, что поджидал, когда она из гаража выйдет. Подкатил он к ней и попросил о помощи. Соврал, что дочка сбежала, дома не ночевала, сидит сейчас в лесу возле озера, он ее зовет, а она от него убегает. Кто-то ее, видать, напугал… Попросил Валю, ведь она его Настю знает, уговорить ее вернуться домой. А Валя — добрая душа — согласилась ему помочь, на свою беду… Но он ее обманул. Вот что он мне рассказал, надеясь выжить… Но я его тоже на фу-фу взял — я с такими гадами ни о чем не договариваюсь…

— Его падчерица и в самом деле дома не ночевала, — подтвердил Колобов. — Мать звонила дежурному, я к ней заходил… А потом еще звонил. Утром она снова в управление прибежала. Мы экипажам патрульных машин еще вечером сообщили приметы Насти, но у нас ведь тут вроде как захват маньяка произошел… Не до девочки было. Теперь Татьяна Михайловна совсем с ума сойдет: и дочки нет, и муж повесился…

— Как повесился? — не понял Сидоров. — Ведь я сознался.

— Никто ни в чем не сознавался. И никто не слышал никакого признания. К тому же любая доследственная проверка выяснит, что это именно суицид. Свидетель — адвокат Вальдсон — скажет, что довез клиента до самого дома… А тот вдруг понял, что от ответственности ему все равно не уйти, и решил свести счеты с жизнью. Побежал к овражку и там на собственном ремне удавился. Свидетели видели, как он бежал к оврагу, как он бил себя в грудь и кричал: «Зачем мне жить!» А потом и эксперты наши подтвердят, что он сам, а не кто-то его…

— Выгораживаете меня, грешного?

— А за что вас сажать, Иван Иванович? За благое дело? Это уж потом богу решать, кто вы и куда вас определять. А суд земной, сами знаете, не всегда справедлив. Вспомните Лешу Снегирева. А потом, какие к вам претензии у следствия? Ведь есть, как я сказал, свидетели…

— Какие свидетели? — удивился Сидоров.

— Бывший участковый Баранов, например, который решил погулять перед сном. Потом один полицейский, который после развода без квартиры остался… Он приходил недавно ко мне, просил помочь в получении хотя бы служебного жилья… Найдутся и другие, вы же сами знаете, как у нас это делается, тем более когда узнают, кто удавился на осине. Многие скажут, что лично видели, как он из своего ремня петлю сделал и на дерево полез.

— А я-то как? Мне-то что теперь делать?

— А вы готовьтесь, Иван Иванович. Я буду рекомендовать вас к преподаванию в школе милиции, которая откроется в нашем городе в будущем году.

— Да я же ничего не знаю! Какой из меня учитель!

— Это вы-то не знаете? Вы — практик, каких сейчас днем с огнем не найдешь. Будете вести спецкурс по проведению профилактической работы среди населения. Я считаю, что этот предмет намного важнее, чем всякие «обществознания» и «правоприменения», которыми нас пичкали. Так что рано вас списывать в архив…

— Как же так, — растерялся бывший участковый, — вспомнили вдруг обо мне. Раз так, то я всегда готов… Профилактическая работа — мой конек… Я каждого на своем участке не только в лицо знал, но и чем он дышит и какие у него проблемы…

— Так вы согласны стать преподавателем в школе милиции?

— Конечно, только кто возьмет старика?

— Если начальник областного управления попросит, то отказа не будет.

Сидоров пожал протянутую ему руку.

— Мне что, домой можно идти? — поинтересовался он. — Отпускаете?

— Конечно. Сейчас вас до дома доставят.

Майор махнул рукой сержанту Сидоркину.

— Доставь уважаемого Ивана Ивановича до самого дома, но только аккуратно. И главное: не надо рассказывать ему про своего родственника разбойника Кудеяра.

— Что вы все ко мне со своим Кудеяром! Я же — Сидоркин. А Кудеяр — это внебрачный сын Ивана Грозного…

Бывший участковый еще раз пожал руку Колобову, после чего посмотрел на сержанта, распахнувшего перед ним дверь машины.

— Ты — Сидоркин, а я — Сидоров. И нечего гордиться своим родством с Кудеяром. Предатель твой Кудеяр Тишенков: он открыл Дивлет Гирею тайные пути подхода к Москве и секретный брод на Оке. И стотысячное войско крымских татар, которое послал турецкий султан Сулейман Великолепный, подошло к Москве… Семь тысяч русских бились с этим войском трое суток и победили. Великая битва была! Всех врагов положили. Никто из супостатов домой не вернулся: все в нашей земле остались![16]

Иван Иванович прикрыл дверь, и дежурная машина осторожно повезла старика домой.

— О как! — восхитился Колобов.

Он поспешил к крыльцу управления, удивляясь своим землякам, которые знают историю своей страны и собственного рода.

Василий уже взошел на ступеньки, бросил взгляд в сторону старой липы и застыл. Потом повернулся и направился туда, где поджидал его лучший друг, держа за руку тоненькую девушку — почти девочку.

Подошел, кивнул Алексею и посмотрел на его спутницу.

— Настя, тебя же мама ищет со вчерашнего дня. Извелась вся.

— Мы ей уже позвонили, — успокоил его Снегирев и показал на свою спутницу, — она чего убежала. Просто увидела в окно, как Соболева садится в машину к ее отчиму, про которого она знала все: и как он убивал, и на нее это он же напал. И ведь знал, что она его помнит. Запугал, гад, девочку, сказал, что если она кому-нибудь хоть намекнет, то ей все равно никто не поверит, а он и ее, и маму ее — Татьяну Михайловну — убьет и на мелкие кусочки обеих разрежет.

— Но теперь-то бояться нечего, — напомнил Василий.

— Так она и так не боится. Настя записала свои показания и с собой принесла, чтобы тебе передать.

— Эти показания — просто слова, а улик-то все равно нет.

— Улики есть, — сказала девушка, — он ведь с каждого убийства брал себе что-то на память. Он хранил у себя цепочки, одиннадцать кулончиков со знаками зодиака — те, что он с убитых девушек снимал.

— Так получается, что это он всех, кроме Миланы, — не поверил Колобов, — мы-то считали… то есть следствие считало, что некоторые девушки сами…

— Я слышала, как он по телефону с ней разговаривал, — вспомнила Настя. — Я, правда, не уверена, что именно с ней, но ведь больше не с кем. Он ее называл Моя госпожа. А еще я видела в школе Милану, у которой на руке были мамины часики.

В кармане очнулся мобильный. Василию звонил отец. Майор полиции не стал отходить в сторону и ответил на звонок.

— Все, только что закончилось совещание, — бодро начал Петр Васильевич. — Оперативная группа создана: сегодня же мы все выезжаем. Я буду обязательно, как и начальник областного следственного комитета генерал-майор юстиции Колотовкин… Сегодня же в Глинск подскочат московские спецы… Мы там у тебя во всем разберемся…

— Не надо никому и никуда ехать, — попросил Василий — мы тут уже сами разобрались. Преступник выявлен, но под тяжестью улик и неизбежности наказания он решил свести счеты с жизнью.

— В каком смысле? — не понял генерал Колобов. — Ты по-русски можешь изъясняться — так, чтобы всем, в том числе и мне, было понятно. Что значит свел счеты?

— Серийный убийца повесился сразу после того, как его выпустили.

— Как повесился? Почему?

— Совесть его заела. Но скорее всего, страх перед наказанием… Есть свидетели, которые уверяют, что видели, как он спешил к известному тебе овражку, где и совершил суицид… К тому же есть неопровержимые улики его злодеяний.

— А зачем тогда его выпустили? — возмутился генерал-майор и вдруг вспомнил, кто дал приказ освободить задержанного. — Ладно, — сказал он, — подготовь доклад, но такой, чтобы ни одна эта самая… как говорится… не могла придраться. Но ты тоже не тяни. Быстро подготовь и сразу же отправь, чтобы руководство знало, как мы тут оперативно все вопросы решаем.

— Тебе Иван Иванович Сидоров большой привет передает, — сказал Василий.

— Да-а, — вздохнул Петр Васильевич, — давно хочу подъехать к нему, обнять… Да чего там обнять? Посидеть за столом, как полагается… Такими кадрами разбрасываться нельзя. Он меня многому научил…

— Так направь его преподавателем в школу милиции: пусть и других учит.

— Точно, — обрадовался генерал-майор, — давно уже сам об этом думал.

Вася Колобок попрощался с отцом и повернулся к другу.

— Ну что, может быть, двинем ко мне?

Снегирев пожал плечами, посмотрел на девушку, а та подхватила его под руку.

— Мне можно с вами, а то надоело дома целыми днями сидеть?